Их творческий диалог прервал звонкий смех и грохот. Маленький Станислав, этот неугомонный ураган в панталончиках, улучив момент, вскарабкался на табурет и с торжествующим видом опрокинул банку с водой для кистей прямо на стопку свежих черновиков Ганса. Пухлой ручонкой он потянулся к яркой баночке с краской, грозя размазать малиновую полосу по страницам рукописи.
— Стась! Малыш, нет! — воскликнула Жанна, но в её голосе смешивались ужас и смех.
Ганс бросился спасать своё творение, аккуратно отнимая у сына краски.
— Ай-яй-яй, разбойник! Это же папины драгоценные слова! И мамины краски! По попе отшлёпаю! — пригрозил он, делая строгое лицо, но его глаза смеялись.
Мальчик, понимая, что натворил нечто значительное, заливисто рассмеялся, принимая всю эту суету за новую увлекательную игру.
Позже, когда улеглись и Станислава убаюкала няня, в студии воцарилась тишина. Ганс подошёл к Жанне сзади, пока она, стоя у мольберта. Он не мог поверить, что это его жизнь и женщина. Нет, богиня! Она что-то дорабатывала на холсте. Он мягко обнял её, руки скользнули под лёгкую ткань домашнего платья. Его пальцы коснулись тёплой кожи, лаская округлившуюся, полную грудь, налившуюся молоком. Он прижался губами к её шее, вдыхая знакомый запах лаванды и масляных красок.
— Ты — мой лучший шедевр, — прошептал он. — И источник всех остальных.
Вечерами, когда дом погружался в мягкий свет канделябра, Ганс читал госпоже свои произведения. Его голос, наполнял комнату, создавая атмосферу уюта и спокойствия. Жанна слушала, иногда улыбаясь, иногда задумчиво глядя в окно, а иногда с чувством тоски вспоминала о преподавании в Париже и своих учениках.
Позже, когда в доме воцарилась ночная тишина, Ганс вошёл в её комнату. Луна, пробиваясь сквозь тюль, серебрила контуры её фигуры, сидящей на краю кровати. Она была уже не той стройной амазонкой из путешествий. Бёдра её стали шире, полновесными, пышными, как спелые плоды. Под тонкой ночной сорочкой выгибалась грудь, тяжёлая, налитая, такая огромная, что она сама, казалось, стыдилась ею . На ткани, где соски ,проступали два тёмных влажных пятна.
— Не смотри, — смущённо прошептала Жанна, пытаясь прикрыться рукой.
Ганс не ответил. Он опустился перед ней на колени, его руки обхватили её бёдра, пальцы впились в податливую плоть сквозь ткань.
Он приник лицом к её животу, всё ещё сохранявшему мягкую округлость после родов, и вдохнул её запах. Молоко и ещё что-то медовое. Его губы нашли выпуклость под сорочкой. Он прижался к ней сильнее, и на его губы, сквозь ткань, проступила капелька сладковатой влаги.. Он отстранился лишь для того, чтобы медленно, с благоговением, задрать сорочку.
Она не сопротивлялась. Запрокинула голову, когда его рот накрыл собой распухший, тёмно-вишнёвый сосок. Нежное всасывание сменилось более требовательным, жадным. Из переполненной груди хлынула тонкая, тёплая струйка прямо ему в рот. Он пил её, глотал, а его руки, грубые и нежные одновременно, мяли вторую грудь.
«Боже, это самое лучшее, что ты создал! Она велика, как рождественская булка, как совершенная сфера!»
— Любимый… — её голос был стоном, мольбой и разрешением.
Он уложил на постель, его тело нависло над ней, заполняя собой всё пространство. Он входил в неё медленно, чувствуя, как её тело, изменившееся, ставшее ещё более жарким и влажным, принимает его с новой, первозданной силой. Она обвила его ногами, этими полными, могучими бёдрами, заковав в свои объятия. Каждый толчок заставлял её грудь колыхаться, и молоко продолжало сочиться, пачкая и его кожу, и простыни сладкими благоухающими пятнами. Он покрывал поцелуями её шею, плечи, жадно приникал к источнику жизни, что бил ключом между её грудями.Она приняла его семя, эту животворную лаву, глубоко в своё распахнутое, жаждущее нутро, впитала его до последней капли, сомкнув бёдра в судорожном, почти болезненном объятии, приняв в себя зарождающуюся жизнь. Она была его женой, матерью его сына, его вечной, самой плодотворной музой.
К осени Жанна ждала ребенка. Всё семейство гуляло в саду. Маленький Станислав, устав гонять мяч с Вернером, подбежал к матери и, уткнувшись носом в её объёмное платье и уставился на округлившийся живот.
— Мама, — серьёзно спросил он, тыкая пальчиком, — что ты прячешь под юбкой? Почему ты такая большая?
Жанна залилась счастливым смехом, положив руку на голову сына.
— Здесь, внутри, растёт особый подарок.
Ганс, стоявший рядом, присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с сыном.
— Видишь ли, Стась, — начал он так же серьёзно, как если бы объяснял строение вселенной, — в мамином животике строится маленький домик. И в этом домике живёт твоя сестрёнка. Она пока спит и растёт, чтобы стать сильной и красивой, как мама.