Дети подросли. Стефф виртуозно играла на рояле.
— Вся в отца, — говорила мать, прикасаясь к её чёрным кудрям.
Рыжеволосый Станислав увлёкся математикой, напоминая всем своим видом мать в молодости. Также увлечённо спорил и доказывал свою правоту. И что удивительно — всегда оказывался прав.
Теперь супруги чаще оставались вдвоём, выезжая на долгие конные прогулки за город. Волосы Жанны плыли за ней огненным облаком, всё так же, как когда-то. Ганс в такие моменты скакал за любимой во всю прыть, наслаждаясь её глубиной и понимая, что это когда-то закончится и останется в его памяти, как яркий мираж. Сейчас ему не хотелось об этом думать. В один из дней они углубились в лес, оставив лошадей пощипывать траву у ручья. Жанна, скинув с плеч лёгкую накидку, с тихим вздохом опустилась на густую летнюю траву, устав от долгой скачки. Ганс стоял над ней, прислонившись к стволу старого дуба, он любил её всё ещё как в первый год, в их незабываемом путешествии. Её тело, освобождённое от корсета в мужской рубашке и простой юбке для верховой езды, поражало теперь уже зрелой красотой. Седые пряди на висках кокетливо играли, касаясь высоких скул.
Он опустился рядом, не сводя с неё глаз. Его пальцы расстегнули рубашку. Она не остановила его, только прикрыла веки, когда прохладный лесной воздух коснулся обнажённой кожи. Годы и материнство оставили тонкие серебристые линии на животе. Грудь, уже не такая высокая, но мягкая и знакомая до каждой родинки. Он склонился и приник губами к её ключице, а рука легла на её плоский, почти девичий живот.
— Ты вся… как натянутая тетива, — прошептал он, его губы скользнули ниже, к груди.
Она погладила его по волосам. Его ладонь поползла по её боку, вниз, собирая в горсть ткань юбки и задирая её. Она не сопротивлялась, лишь слегка раздвинула колени, когда его пальцы нашли под тонким полотном уже горячую, влажную от желания плоть. Он знал каждую её складку, каждый изгиб, и её тело, знакомое до боли, отзывалось мгновенным движением.
— Здесь, — выдохнул он, входя в неё пальцами, и она резко вдохнула, выгнув спину. — Всё так же… жарко и глубоко. Как ночью, на террасе, помнишь?
Он не стал медлить. Отстранился лишь для того, чтобы сбросить с себя брюки, и снова накрыл её собой. Она обвила его ногами, встретив толчок глубоким, принимающим движением таза. Над ними шумели кроны, пропуская лучи солнца. Страсть молодости ушла. Это было мощное, размеренное пламя, которое грело изнутри, разжигаемое знанием друг друга, благодарностью и острой, сладкой жаждой, которая с годами не исчезла, а лишь приобрела опыт. Он наклонился и поймал её губы в поцелуй, солёный от пота и сладкий от давней любви.
Они застыли так, дыша в унисон, под шелест леса. Он не спешил выходить, продолжая лежать на ней, касаясь губами её седого виска. Она вспоминала прожитую жизнь и ни о чём не жалела.
Спустя несколько месяцев Жанна внезапно заболела. Свет в её глазах потух, она отворачивалась от еды и слегла, погрузившись в необъяснимую дрёму. Ганс сходил с ума от страха, днями и ночами не отходя от её постели, читая в её бледности приговор, которого боялся больше смерти. Когда доктор наконец вышел из спальни, лицо его было не скорбным, а озадаченным. Ганс, приготовившийся к худшему, замер, не в силах что-то сказать.
— Мадам Лебединская… ослаблена, это верно, — начал доктор, поправляя очки. — Но причина… Причина не в чахотке и не в нервной горячке. Сударь, ваша супруга ждёт ребёнка.
Воздух в комнате загустел. Ганс уставился на врача, не понимая.
— Это… невозможно. Ей сорок пять, — выдавил он наконец.
— Редко, но бывает, — покачал головой доктор. — Это удивительный случай. Теперь ей нужен абсолютный покой и усиленное питание. И никаких нежностей.