Когда доктор ушёл, Лебединский долго стоял на пороге, не решаясь войти. Потом шагнул внутрь, опустился на колени у кровати и взял её худую руку в свои. Он не сказал ни слова. Просто сжал ладонь. Браслет всё ещё обнимал его запястье.
Жанна слабо открыла глаза и увидела его слёзы.
— Это конец? — прошептала она хрипло.
— Ты… мы… — он не мог связать слова. — Жанна, ты носишь нашего ребёнка.
Она не поняла сначала, смотрела мимо в пустоту. А после тихо удивилась.
— В моём возрасте… Это безумие, — потом в глазах скользнула теплота. — Браслет… отголоски его света до сих пор живут во мне. Теперь и этот маленький лучик разгорается. А ты не стареешь, всё так же безупречен, когда увидела тебя в первый раз. Помнишь наш спор в аудитории?
— Любимая, ты всегда для меня останешься молодой. И это тому свидетельство, — Ганс с осторожностью коснулся живота.
А общество загудело, как растревоженный улей. За спиной у супругов Лебединских поползли слухи, полные праведного негодования и порочащих догадок. «В её-то годы!», «Это же против природы!», «Что за безрассудство, они же на смех себя выставят», «И как он на это решился, ведь она чуть не умерла!». Салоны, где ещё недавно восхищались умом Жанны и талантом Ганса, теперь сочувственно качали головами, обсуждая их «прискорбное легкомыслие» и «неслыханный скандал».
Лебединские не стали ничего опровергать и доказывать. Они просто собрали вещи, взяли старших детей и уехали из Парижа. Замок, как старый забытый пёс, пожал плечами удивлённо и впустил внутрь. Там, вдали от осуждающих взглядов, время текло иначе. Вернер вновь потерял покой и хлопотал в поисках колыбели. Теперь ему никто в этом не перечил, и в доме никто не слышал споров о погремушках. Жанна, отгороженная от мира стенами старого замка и заботой Ганса, набиралась сил. Её поздняя беременность давала о себе знать частыми болями, но любящая мать мужественно вынашивала нежданное чудо.
Роды начались в ненастную ночь, когда ветер выл в печных трубах. Вернер дымил как паровоз, порой волнуясь больше, чем будущий отец.
...Вдруг в комнате раздался отчётливый голос, лившийся, казалось, со всех сторон, будто само пространство его произносило: «Габриэль… Габриэль…»
Мадам Магдалена, принимая дитя, перекрестилась дрожащей рукой и остолбенела, выпустив из рук ножницы. Она оглянулась на бледное, безжизненное лицо Жанны, на застывшего в дверях Ганса — их губы не шевелились.
— Святая мати… — выдохнула повитуха, заворачивая необычного младенеца в пелёнку. — Он молчит… И глаза… Господи, глаза у него, как у старца. И бесы поют вокруг.
Звук рождался из воздуха. А ребёнок с прозрачными глазами, услышав его, медленно моргнул, кивнув в ответ на своё имя. Этого было достаточно. Магдалена вскрикнула, схватила свою сумку и, бормоча молитвы, выбежала из комнаты, срываясь с лестницы вниз. На следующее утро повитуха, молившись и заикаясь, уже рассказывала на деревенском рынке, что в замке Лебединских родился не ребёнок, а дьявол, что сам воздух нарекает его, а он смотрит в душу взрослыми глазами и не плачет. Эта сплетня, обрастая новыми ужасными подробностями, поползла по округе, навсегда окутав младшего Лебединского дымкой суеверного страха.
Так в мир явился Габриэль.
Он рос в тишине. Не лепетал, как другие младенцы, а наблюдал. Старая нянька кудахтала на кухне, что за жизнь не видела такое дитя.
— Не кряхтит... Не орёт, смотрит как будто знает всё, только сказать не может.
Вернер, слушая глупые рассуждения, тут же вскакивал и опускал кулак на стол:
— Вон пошла, дура! Лучше за дитём гляди, а то в раз выставлю за ворота! Кто тогда твоего бугая Збыху будет пирогами кормить.
Ледяные глаза Габриэля видели то, чего другие не замечали.
Старшие дети, Станислав и Стефания, обожали маленького брата, но смущённо относились к его странностям. А вот Мариэль, гувернантка, приходившая давать уроки детям, часто говорила:
— Ангелы неспроста приходят в этот мир. А этот маленький ангел ещё покажет, на что способен. Правда, Габби?!!!
Она брала кроху на руки и кружила по комнате, шурша и задевая мебель огромной юбкой с кружевами.
Габриэль не играл в солдатики и не рвал книги, как делал в его возрасте Стась. Он мог часами сидеть в саду, шевеля губами. Со стороны можно было подумать, что графский сын разговаривает с птицами на ветке или с котом, греющимся на солнце. Он молча рассматривал древние рукописи отца, водя пальчиком по выцветшим буквам. Часами стоял у мольберта, когда Жанна писала, подавая ей кисти и краски с такой сосредоточенной точностью, и уже наверняка знал, какая понадобится следующей. Он никогда не капризничал, не ломал игрушки и, что было совсем уж непостижимо, совершенно не нуждался в присмотре старой Крыси.