Сама Жанна, вопреки годам и ноющей ломоте в костях, подолгу отсутствовала, вернувшись к преподаванию в Париже. Она читала лекции, опираясь на изящную трость с серебряным набалдашником. Её волосы стали совершенно белыми, похожими на пух одуванчика, но они всё ещё лежали кокетливыми кольцами из-под кружевного чепца. Потом она возвращалась в замок, где они с Габриэлем садились за старый рояль и играли в четыре руки сложные, переплетающиеся партии, понятные только им двоим. А Ганс сидел в широком кресле у камина, раскуривая трубку. Время, казалось, отступило от него. Он был всё так же строен, с лёгкими юношескими движениями, а лицо почти не тронули морщины. Стоило ему скинуть сюртук и взъерошить густые волосы, как его уже можно было спутать с Габриэлем. Просто принять отца и сына за братьев — странных учёных, живущих в своём замке вне обычных законов дней и лет.
Порой на Лебединского находило. Он вдруг смеялся своим молодым, беззаботным смехом, хватал Жанну за талию, такую хрупкую теперь под слоями кружев и сукна, и кружил с ней по гостиной, как будто она всё ещё юная дева, приехавшая из Парижа.
— Немедленно поставь меня, безумец! — кричала она, но в её голосе сквозь возмущение пробивался сдавленный смешок. Она дрыгала в воздухе ногами, сбрасывая с лёгким стуком изящные бархатные башмачки.
— Ни за что, дорогая моя! — парировал он, и его сильные руки не отпускали её. Он не ставил её на пол и нёс через холл, распахнув дверь плечом, прямо в сумеречный сад. Усаживал на широкие, давно несмазанные садовые качели. И раскачивал. Совсем немного. Тихо-тихо, будто убаюкивая ребёнка. И она, к собственному изумлению, под мерный скрип верёвок и шелест листьев, действительно засыпала коротким, внезапным сном глубокой усталости.
Тогда он осторожно снимал её с качелей, прижимал к груди и нёс обратно в их большую, супружескую спальню. Укладывал на постель, снимал чепец, целовал в лоб, в морщинку между бровей, укутывал в мягкое шерстяное одеяло. И стоял над ней, глядя не на старую, больную женщину, а на свою Жанну. И во взгляде его не было ни снисхождения, ни жалости, только вожделенная нежность, что жила в нём долгие и долгие годы.
Глава 28. Держи меня крепче
Жанна больше не ездила в Париж, ноги её отказывались слушаться. От тесного корсета болела спина. Волосы, когда-то струившиеся рыжим облаком, она остригла, и они едва доходили до кончиков ушей. Ганс смеялся и называл её любимым одуванчиком. Она отказывалась носить чепец и говорила, что теперь ей позволено абсолютно всё. Габриэль ездил в Париж и по своим чертежам заказал ей огромное кресло, в которое они с отцом укладывали тёплое верблюжье одеяло и катали мать по дорожкам старого сада. Она смеялась и называла себя глупой клячей. Ганс ругал её за такие речи, но она поворачивала к нему голову и требовала трубку тут же и немедленно, глубоко затягивалась и выпускала дым крохотными кольцами.
— Тебе же доктор запретил баловаться табаком!
— Кто может мне что-то запрещать в мои годы? Ну не этот же седой докторишка, который сам еле таскает за собой свои башмаки.
Габриэль смеялся, не переставая поражаться дерзости своей матери. Потом, понимая взгляды родителей, он оставлял их одних, удаляясь в замок.
Ганс брал на руки супругу и нёс её к небольшому пруду, усаживая на тёплое одеяло. Он было хотел поцеловать её в губы.
— Да ну тебя, юноша! — Жанна шутила и шлёпала его по заднице, когда он вставал, чтобы поправить её шерстяную накидку. — Я не стану целовать желторотых птенцов! Полно, Лебединский!
Они ещё долго подшучивали друг над другом, пока полчище комаров не опускалось на голову кровожадным облаком. Ганс сажал Жанну в коляску и мчал её что есть сил домой, а она смеялась всё ещё как когда-то...
Душевные бури обошли стороной удивительную семью, только старость неумолимо стучалась в закрытые двери. А Лебединский выглядел так, будто годы его вовсе не коснулись, хотя отрастил бороду, носил костюмы, мешковатые и вышедшие из моды. Натягивал старые сапоги, придавая себе солидности. И даже пользовался тростью Жанны для важности. В обществе, которое он избегал в последнее время, ходили толки, что он владеет волшебным эликсиром, добытым в Тибете во время многочисленных путешествий. Только Жанна понимала истинную природу этого явления. Ганс же смотрел на жену с тем же восхищением, будто её волосы не белели инеем седины, а кисти, покрытые уродливыми старческими пятнами и петлями синих вен, всё так же изящны, когда он надел на маленький пальчик обручальное кольцо. Жанна грустила, но ни о чём не жалела. Провидение ей подарило долгую жизнь.