Лебединский, тем временем, покорял читательскую публику своими произведениями, каждое из которых было насыщено глубокой мыслью и изяществом слова.
— Нечего мыть ноги старухе! — Жанна отталкивала его, и брызги орошали лицо! — Немедленно собирайся в Париж! Мадам Краньон открыла новый салон, который заждался твоего общества и книг. Успехи супруга приносили Жанне умиление и радость, но её мысли всё чаще останавливались на том, что она вскоре оставит этот мир. Мадам Лебединской исполнилось 87 лет.
Теперь её комната наполнилась запахом лекарств, тяжёлые шторы пропускали совсем немного приглушённого света. Любое движение доставляло ей невыносимую боль. Скрюченные артритом пальцы не сгибались вовсе. Она лежала на широкой кровати, окружённая слугами, которые старались бесшумно выполнять свои обязанности. Ганс сидел рядом, его руки крепко сжимали ладонь старухи, холодную, как мрамор. В её груди слышался хрип, но глаза осмотрели на супруга всё ещё как когда-то в Индии.
— Ганс, — прошептала она. Голос Жанны казался таким слабым, что каждое слово звучало как скрип старой сосны под окнами забытого замка. — Ты... ты был для меня не только супругом. Кто я без тебя? Ты дал мне Станислава, Стефф и Габриэля, подарил столько радости, что я не могу выразить это словами. Ты приоткрыл для меня завесу тайны, которую не всем дано понять. Но я знаю... ты другой. Ты всегда был другим. Частью чего-то большего, чем наш примитивный, грубый мир.
Её слова утонули в тишине, нарушаемой лишь скрипом половицы. Ганс смотрел на неё, его взгляд наполнился одиночеством и ужасом расставания. Его рука крепче сжала её ладонь, и он тихо произнёс:
— Жанна, моя Жанна, ты часть меня, моих мыслей. Я жил, потому что был рядом с тобой. Много разных судеб, много поступков, но кто может сравниться с тобой.
Её взгляд медленно поднялся к потолку, её губы снова задрожали в слабой улыбке. Лебединскому показалось, что она увидела что-то, что уже не принадлежало этому миру.
— Держи меня крепче...
Её голос оборвался. Ганс не двигался. Его лицо оставалось бесстрастным, но слёзы, которые появились в глазах, казались океаном безмолвия. Он знал, что этот момент наступит, но время остановилось. Всё, что ему оставалось, — быть рядом и держать крепко, словно он в силах оставить возлюбленную рядом ещё на годы, даже если весь мир покинет и забудет о ней навсегда.
Лебединский теперь лишь напоминал тень человека, который раньше пылал неуёмными страстями. Вернер, бессменный слуга, ушёл из жизни в прошлом году, оставив за собой пустоту, которую никто не мог заполнить. Станислав, его сын, жил далеко, в Лондоне, где посвятил себя науке, жене и двум прекрасным отпрыскам. Стефани, его черноволосая дочь, уже беременна третьим. А Габриэль всегда рядом с ним. Ганс понимал, что детей надо уметь отпустить — они строят собственную судьбу, как он когда-то построил свою. Но это понимание не приносило утешения. Его дни текли однообразно, наполненные работой, писательством, но всё было не так. С уходом Жанны его кристаллы потускнели, а муза покинула безвозвратно. Слова, которые прежде приносили радость, теперь казались пустыми, и утратили силу оживлять мир. Он постепенно терял способность видеть краски в лучах утреннего солнца и больше не чувствовал теплоту заката.
Париж, когда-то казавшийся сердцем его жизни, остался позади. Ганс укрылся в родовом гнезде, окружённом хмурым, уставшим лесом. Он стоял у окна своего замка, задвинул тяжёлые шторы, надеясь, что те смогут укрыть его печаль от суеты внешнего мира, защитят от одиночества, которое стало его лучшим другом. Темнота вечернего полумрака висела над головой, давя своим тихим одиночеством. Комната насквозь пропиталась запахом старых книг и едва уловимым ароматом её духов. Всё это напоминало о времени, когда здесь дышала любимая женщина. Теперь эти стены лишь хранили память — память о любви, радости и безвозвратной утрате. Наступил вечер, который каждую минуту подкрадывался всё ближе, но к которому невозможно подготовиться и принять его неизбежность. Ганс стоял перед огромным зеркалом — старым, покрытым серебряными паучьими лапками, оно десятилетия хранило в себе прелесть тягучих разговоров. Он снял с руки браслет и нажал на его едва заметную выпуклость. Изнутри выпало небольшое кольцо. Его неуверенные пальцы вставили артефакт в паз, и поверхность зеркала ожила, а затем покрылась мягким светом, излучавшим таинственную ауру.