Его лицо, освещённое слабым сиянием, выглядело как отражение уставшего привидения с запавшими глазами. Ганс остановился, почувствовав, как вся его жизнь, все её мгновения — любовь, счастье, утраты — пронеслись перед ним, сжались в один яркий миг. Он вспомнил лицо Жанны, тепло её голоса, ощутил маленькую руку Станислава, увидел улыбку Стеши, услышал смех Вернера. Всё это казалось одним великим моментом, который включал в себя всю его бытие.
Сегодня в этой комнате поселился вечер, о котором он когда-то только думал, но который неизбежно открыл дверь, как это делает нежданный гость.
Взгляд безутешного писателя прошёлся по знакомым предметам: стол, заваленный бумагами; кресло, покрытое старым бархатом; полки с книгами, которыми он заполнял тишину; и окно, за которым скрывался лес, всегда неподвижный и знакомый до боли. Он всё ещё находился здесь, в этом доме, полном призраков прошлого, а через миг его уже не станет.
Внезапно открылась дверь. Ганс настороженно оглянулся.
— Габриэль, что ты тут делаешь? — раздражённо бросил отец.
Габриэль обнял за плечи Лебединского и тихо сказал ему на ухо:
— Папа, ты не один. Она видит нас сейчас, дай мне руку. Я точно знаю, она бы хотела этого.
— Неумолимый отсчёт времени, мы не можем это изменить, — тихо сказал Лебединский, не ожидая ответа ни от зеркала, ни от теней, которые прятались за занавесками.
Сделав шаг, Ганс почувствовал, как сын крепко сжал его ладонь, а зеркало обняло густой пеленой за плечи.
— Сынок, ты ни о чём не пожалеешь?
— Нет, отец. Я пришёл за тобой. И просто ждал всё это время. Мама знала, это было нашей маленькой тайной.
Последний взгляд, последняя мысль — всё осталось позади, а впереди долгая жизнь, совершенно иная, в иной реальности...
6075 год от раскола Федерации.
Гравитационная платформа плавно парила над поверхностью, окружённой буйством зелени и сиянием экзотических цветов. Разноцветные венчики, насыщенные ароматами, переливались под воздействием лёгких воздушных потоков, будто соединяясь с полем вокруг платформы. Пинариус славился своими природными изысками: искусственные водопады, энергоактивные клумбы и плазменные скопления звёздного света создавали атмосферу, которая не имела аналогов ни в одной галактической системе.
— Ваша мечта исполнилась, мистер Лебединский, — произнёс Керк, его глаза засветились лёгкой радостью, ничуть не изменившись за десятилетия, на мгновение лениво прищурясь. Ярко-красная жидкость искрилась в высоком бокале, а Керк, подняв его, добавил с лёгкой улыбкой:
— За ваше возвращение, мой друг. Вам это не повредит. Да и мне тоже.
Лебединский взглянул на окружающий мир, на ровную траекторию платформы и словно почувствовал, что это мгновение станет отправной точкой чего-то нового, ещё непонятного ему сейчас.
— Где Габриэль?
— Не стоит беспокоиться. Он готовится к экспедиции на Гелиос. И он совсем не новичок в этом мире, уж можете мне поверить.
Писатель с видимой осторожностью вынул из своего саквояжа миниатюру. Художественно тонкая рама едва виднелась под мерцанием света, отбрасывая на его пальцы совсем незаметные тени. На крохотной поверхности ожила Жанна — рыжеволосая красавица с глазами, в которых когда-то отражались все его мечты. Мягкая улыбка, почти незаметная, говорила ему больше, чем он мог вынести в этот момент.
— Вот какая она, моя Жанна, — проговорил он с трудом, его голос стал тихим, но слова врезались в тишину, как резец в каменный холод. Лебединский нежно провёл пальцем по краю рамки, он хотел вернуть её, хотя бы на мгновение, из пустоты, которая теперь лежала между ними.
Керк молча наблюдал. Глаза, с кошачьей цепкостью, холодные и всё же наполненные странной теплотой, пристально следили за дрожавшими пальцами давнего друга, но никаких слов не последовало. Он поднял высокий бокал с ярко-красной жидкостью, свет которой мерцал, играя на серебряных краях платформы.
— Мистер Лебединский, — наконец произнёс он голосом, который обладал одновременно глубиной и мягкостью. — Мне кажется, что буря, развернувшаяся сейчас в вашей душе, не нуждается в моих утешениях. Мы не вправе сейчас рассуждать. Сегодня мы просто помолчим. Но позвольте выпить за неё и за этот миг.
Лебединский поднял свой бокал, его взгляд всё ещё оставался прикованным к миниатюре. Даже самое красноречивое обсуждение оказалось бы здесь излишним. Тишина, как в далёкие годы в далёком саду, окутала их, пока жидкость в бокалах не растворилась в этом молчаливом ритуале.
Глава 29. Дежавю
В Кракове барон впервые за двадцать лет ощутил, что по дороге в Польшу на крутых ухабах порастерял свою святость и веру в католичество. Каким образом, он пока понять не мог. Некое предчувствие поселилось у него внутри, лишь он пересёк живописные поля и просёлки. Внутри что-то томилось, как загнанный зверь в клетке, скреблось и выло по ночам. Столько лет он был уверен в своих действиях и правоте, а тут вдруг что-то надломилось. И главное — этому вовсе не было причины.