В мерцании свечей кипели споры. Дамы обсуждали лазурное платье графини.
Баронесса фон Вален-Брихт, не удержавшись, решила заметить:
— Графиня Мищинская, — начала она с едва заметной улыбкой, — Ваш наряд так привлекателен, что даже Тициан, вероятно, пожелал бы изобразить эту прелесть. Хотя, я должна сказать, цвета иногда могут отвлекать от истинного содержания.
Маркиза Покревская тут же попыталась смягчить тон:
— Цвет лазури, конечно, очень необычен, но мне кажется, что графиня понимает искусство выбора наряда как никто другой.
Анна Викентьевна повернулась к ним, её глаза блеснули спокойной проницательностью. Лёгкая улыбка тронула линию губ.
— Благодарю вас за столь интересное замечание, баронесса. Но разве не ум, а не только наряд, делает женщину истинно заметной? Ведь, согласитесь, никакой цвет не затмит того, кто умеет быть ярким в беседе, а не только в образе.
Её ответ прозвучал неожиданно и заставил обе дамы замолчать на мгновение. Маркиза едва заметно улыбнулась, а баронесса сделала вид, что её слова были вовсе не колкими. Анна Викентьевна же, сохраняя спокойное выражение лица, вернулась к своему бокалу, неожиданно закончив напряжённую паузу.
И всё же Анна не могла избавиться от ощущения перемен. Что-то тёмное, тонкое, похожее на невидимую руку с безжалостными когтями, скребло её изнутри, заставляя томиться. Покой, который она лелеяла больше всего на свете, вопреки её воле растворялся в блеске сотен свечей. За спиной ощущалась чьё-то присутствие. Но обернувшись, она бы не нашла ни хозяина этого звука, ни тени, что могла бы его породить.
И всё же её плечо ощущало странное давление, несуществующее, как мираж, но оставляющее след, как лёгкий и невозможный поцелуй. В зале, полном смеха и звона бокалов, на мгновение показалось, что этот вечер предназначен не для встреч, а для чего-то куда более неотвратимого и рокового.
Его фигура, высокая, с идеальной грацией, выделялась среди нарядной толпы, которая потеряла всё своё великолепие на фоне его мрачной красоты. Тёмный костюм с длинными полами, вовсе не здешнего кроя, почему-то напомнил Аннушке крылья грифа, сидящего на отвесной скале, безупречного, смотрящего на всех свысока. Голодного и жестокого.
Взгляды их неожиданно встретились, в воздухе мелькнуло нечто незнакомое до этого вечера. Он вряд ли хотел сейчас отступить. В ответ она не отпускала его, опустив щиты. Всего несколько шагов, и он наклонился, чтобы выразить почтение; их глаза продолжали невидимую дуэль, где ни один не собирался уступать.
Барон протянул бокал, она ощутила необычный мускусный запах с незнакомым привкусом.
— Вы упомянули Тициана, сударыня. Его «Венера Урбинская» — пленительна. Но некоторые считают её слишком… откровенной для своего времени. Дерзкой.
— Дерзость, барон, часто лишь маска для глубокой уязвимости. Взгляните на её глаза. Не вызов, а вопрос. Она ждёт, чтобы её увидели не как тело, а как душу в этом теле. Что, согласитесь, редкость для мужского взгляда.
— Возможно, вы правы. Но искусство — это всегда власть. Власть художника над зрителем. Он заставляет нас видеть то, что хочет он.
— Или обнажает то, что мы отчаянно пытаемся скрыть, — парировала она, едва заметно касаясь края бокала. — Эта «Венера»… она не соблазняет. Она обвиняет в лицемерии. В том, что мы поклоняемся красоте, но боимся её правды. Вы не находите?
Он замер, почувствовав, как её слова проникают под кожу его собственных уверенностей. Ноздри слегка затрепетали, втянув лёгкий аромат её кожи, смешанной с вином.
— Вы говорите об искусстве, графиня, или о чём-то большем?
— Разве есть разница, барон? — Её губы тронула почти неуловимая улыбка. — И картина, и жизнь — это игра света и тьмы. Главное — понять, что из них правда, а что лишь искусная подделка. Тициан это знал. А вы?
Он не нашёлся, что ответить. Впервые за долгие годы. Почему-то аромат её дыхания сводил его с ума именно сейчас, когда это нужно меньше всего.