Барон явственно ощутил щемящую неизбежность, будто их судьбы уже были записаны в летописях прошлого, связанного с будущим.
На зал опускалась духота от нагара свечей, а почти незаметное лёгкое марево висело прямо под потолком, расписанным миниатюрами.
Музыка лилась томной рекой, а воздух вовсе загустел от запахов дорогих духов и топлёного воска. Бертинский смотрел на бокал в её руке. Золотые волосы переливались, а цепкие глаза следили за танцем с видом знатока, оценивающего сложную композицию.
— Графиня, — он отвлёк её от наблюдения. — Бал как картина Босха — чтобы оценить, нужно знать, на кого смотреть. Вы, кажется, знаете каждого в этом зале.
В изумрудных глазах вспыхнул азарт, смешанный с наслаждением.
— Фламандцы любили прятать грех в мелочах. А здесь всё выставлено напоказ. Взгляните, — она едва заметным движением головы указала на группу мужчин у камина. — Трое в зелёном бархате — братья Зарембы. Они ненавидят политику, сейчас же спорят о том, чья новая карета сломалась по дороге сюда. Каждый раз они клянут состояние польских дорог и козни венгерских конкурентов.
Бертинский усмехнулся.
— А тот, что в камзоле цвета запёкшейся крови, с таким видом, будто проглотил шпагу?
— Граф Мнишек. Он действительно проглотил… состояние своей первой жены. Сейчас активно ищет вторую, столь же щедрую, но менее примечательную внешностью. Его шутки, — она чуть понизила голос, — как эти запечённые фазаны: снаружи золотисто-блестящие, внутри — суховатые и пресные до сухости на языке. Он только что сравнил политику короля с приготовлением щей, где «слишком много капусты и мало мяса». Считает себя остряком.
— Боже, сохрани нас от придворных остряков, — с лёгкой, почти неприличной для его образа искоркой сказал Бертинский. Его взгляд упал на стол, где возвышался паштет в форме сказочного замка. — А это… съедобное архитектурное безумие? Не слишком ли много излишеств для крохотных желудков?
— О, это кулинарный триумф маркизы Потоцкой, — глаза Анны блеснули. — Дом из теста и гусиной печёнки. Говорят, кто съест его целиком, того ждёт удача. Но мне кажется, не более чем несварение! А вот это, — она кивнула на скромное, но идеально пропечённое блюдо с олениной под тёмным соусом, — истинное искусство. Соус на основе вина и горького шоколада. Выбор человека, который уверен в своём вкусе и не нуждается в замках из паштета, чтобы произвести впечатление. Как и вы, барон, если позволите сделать комплимент.
Он отвёл взгляд, внезапно пойманный этой дерзостью. Чтобы скрыть лёгкую растерянность, он сделал шаг ближе и протянул ей руку.
— Ваши познания, графиня, так же изысканы, как и это вино, — его голос стал почти интимным в общем гомоне. — Но картину лучше рассматривать при другом свете. Слишком много… бликов.
Он ощутил её пальцы в своей ладони. И тут же позволил себе слегка сжать их, но это выглядело не как наглость, а как настойчивое приглашение.
— На террасе, говорят, цветут ночные фиалки.
Холодный ночной воздух предостерегал посетителей от безумств. Ночное небо утопало в океане звёзд. Голос зрелого мужчины, низкий, напоённый лёгкой насмешкой, нарушил тишину:
— Горький, но манящий вкус сливы. Напиток, графиня, так явно выдаёт ваше настроение. Что ж, вы знаете толк в тайнах, если даже вино говорит за вас.
Анна, стоящая чуть поодаль, повернулась к нему, её профиль в мягком свете казался вырезанным из мрамора. Губы тронула лёгкая усмешка, как будто слова барона только слегка задели её.
— Тайны, барон, — проговорила она, не оборачиваясь полностью, — слишком часто служат лишь оправданием незнания. Но разве не в этом и есть их прелесть? Скрываться на виду, быть недосказанным. Как ваше появление в Кракове, к примеру.
Бертинский сделал маленький глоток, его улыбка была почти незаметна, но глаза неотрывно смотрели на Анну. Он почувствовал тонкую тень вызова в её словах.
— А вы умеете задавать вопросы, графиня, не произнеся их вслух, — заметил он с лёгкой насмешкой. — Я восхищён. Но признайтесь, неужели в этом городе нет более достойной тайны, чем я?
— О, я никогда не трачу время на то, что недостойно моего внимания, барон, — произнесла она с безупречной учтивостью, но в её голосе сквозила нотка дерзости. — Просто некоторые тайны слишком привлекают, чтобы их игнорировать.
— Тогда, полагаю, я окажусь частью ваших размышлений, — ответил он, делая ещё один глоток и не сводя глаз с её лица.
Она почувствовала, как тяжесть взгляда барона продолжала удерживать её в этом странном напряжении — между откровением и ложью, между вызовом и отступлением.