— Может быть, вы правы, — произнесла она после паузы, её голос был едва слышен. — Но не забывайте, барон, что каждая разгаданная тайна оставляет после себя пустоту. И не все пустоты легко заполняются.
И в этот момент где-то внизу, в кронах деревьев или кустах, послышался крик зверя. Кошка? Или неожиданно залетевшая сова? Сама ночь, замершая вокруг них, стала свидетелем чего-то неизбежного — может, столкновения, которое только начиналось.
Ночь опустила густую занавесь на землю, погружая виллу в полутьму, где только слабый свет свечей отражался в хрустале бокалов. Приглашённые почти разъехались. Вовсе стало душно от аромата человеческих тел, кожных башмаков и табака. Анна сидела напротив барона. Их разговоры, острые, как лезвие кинжала, прямо перетекали в мысли, напоминая реку, что медленно размывает берег.
Он смотрел на неё, пытаясь прочитать не только слова, но и то, что скрывалось за крохотными локонами, покрывающими её лоб. Как-то незаметно, буквально за несколько часов, они перестали быть просто собеседниками, но ещё не стали чем-то большим. Непонятная связь переплеталась медленно, почти болезненно. Это было нечто вне времени, вне логики, что он сейчас никак не мог осмыслить.
— Странно, — тихо проговорил Бертинский, смакуя сливовый настой. — Я чувствую, будто мы уже вели этот разговор. В этом самом месте. И вы держали бокал точно так же.
Анна не ответила сразу. Её взгляд направился в сторону окна, за которым ветер шевелил высокие кипарисы. Она знала, о чём он говорит, но слова не могли передать этого странного дежавю, которое тянуло её к нему, как тихий зов из глубины веков.
— Может быть, мы и были здесь, Арнольд, — произнесла она наконец. — Или, возможно, мы были где-то ещё. Там, где время не имеет значения. Где всё, что осталось, — это вкус. Вкус ночи, вина... и выбора.
В голове пульсировала слегка ощутимая боль.
«Не может быть, чёрт побери, не может быть!»
Мысли складывались в странную мозаику. Это не была любовь, рождённая из страсти, нечто банальное и обыденное. Это было как возвращение — болезненное и невозможное, но неизбежное.
— Вы не боитесь, графиня? — вдруг спросил он, как будто сам боролся с тем, что хотел сказать. — Не боитесь, что это... больше, чем просто игра разума?
Анна повернулась к нему, её волосы слегка блеснули в тусклом свете единственного канделябра. Выбившийся локон лёг на её плечо, как знак, но скорее всего как напоминание. Её глаза сверкнули светом, который он мог бы назвать опасным, если бы не тот факт, что когда-то уже утонул в нём.
— Боюсь? — переспросила она, уголки её губ изогнулись в лёгкой, почти невидимой улыбке. — Нет, Арнольд. Я не боюсь. Потому что, что бы это ни было, оно... уже было. Мы лишь идём по кругу, сквозь века, возвращаясь туда, где всё началось.
Его рука потянулась к её ладони, неуверенно, будто он боялся разрушить эту хрупкую ткань момента. Их пальцы встретились, и время, казалось, замерло. Сливовый ликёр в бокалах остался лишь напоминанием о том, что происходит здесь и сейчас. О том, что их узы были куда древнее, чем отрезок их жизни.
Глава 30. Шах и мат
Это случилось настолько стремительно, что каждый из них не ощутил ничего лишнего, грубого, что оградило бы их от урагана, который надвигался, неизбежно сметая всё на своём пути. Анна Мищинская и Арнольд Бертинский жили вне правил, чем так дорожили общественные круги. Они ворвались в жизнь друг друга, ни о чём не спрашивая, пуская корни глубоко, не думая о том, что будет завтра. Они мчались верхом на лошадях, соревнуясь с ветром, и смеялись под проливным дождём, который заливал лица, как соучастник в их безумной игре. Их острые реплики и смелые шаги наводили ужас на устои, но в то же время привлекали, как огонь в ночи, как нечто недозволенное и дерзкое, что всегда опасно, но чего хочется вкусить, невзирая на последствия.
— Барон, помогите! Я зацепилась за стремя!
Вдалеке виднелось пшеничное поле, лужайка утопала в ромашках, осоке и мелких травах, не имеющих названия.
— Вот вы и попались, графиня.
Бертинский ловко освободил её ногу из железной петли, но удержал её в крепких руках, сдирая чулок и осыпая поцелуями её колени, пахнущие конским потом и кожей, и опустил на душистую траву.
— Так и думал, дикая гарпия, так и думал! Никаких панталонов, ничего.
Он развязал шнуровку на бархатных бриджах. Он спешил, руки горели, и вошёл в неё грубо, как охотник, как вор, который никогда не насытится богатством и золотом её лона.
Каждое его движение, каждый грубый, властный толчок отдавался глухим эхом в её утробе, заставляя содрогаться всё её существо. Он вёл её, подчинял, диктовал ритм, животный, лишённый условностей. Его руки, вцепившись в её бёдра, приподнимали и направляли её, лишая опоры. И она принимала его без остатка.