После оттолкнула, высвободившись из объятий с внезапной силой, перевернулась и встала на колени, подставив ему спину, исчерченную следами травинок. Он замер на мгновение, поражённый этой дерзкой игрой, этим вызовом без слов. Его широкая ладонь опустилась на её округлость с резким шлепком, нарушившим тишину. От яркой вспышки ощущения раздалось звонкое:
— Ах!
Второй удар. Третий. На коже алели отпечатки его пальцев. Она впилась пальцами в его бёдра, цепляясь за ткань бриджей, её плечи напряглись, как у загнанной лошади. Грива золотых волос металась по спине. Он занял её снова, грубо, глубоко, заставляя её вскрикнуть уже по-настоящему — от неожиданности и от этой разрывающей полноты. Он был огромен, и он заполнял её до предела. Каждый толчок отдавался тупой, влажной волной где-то в самой глубине.
Он не просто двигался — он владел. Его руки впились в её бёдра, поднимая и притягивая к себе с силой, не оставляющей выбора. Ритм был жёстким, почти злым, кожа его бёдер хлопала по её коже. Никаких нежностей, только этот первобытный, животный расчёт: глубже, сильнее. Он заглушал её стон новым толчком, наклоняясь над ней, придерживая золотую гриву.
Она не могла убежать, не могла даже отозваться — только принять, согнувшись под ним, с каждым ударом его бёдер теряя себя всё больше, пока не оставалась только эта жгучая, постыдная покорность.
Когда он наконец замер, а влага излилась на изумрудную траву, она, ожидая этого момента, толкнула его в грудь, опрокинула на густую осоку. И теперь уже её сильные руки взяли над ним власть. Она мучила его уставшего, целуя и куся его губы, шею, грудь, медленно и настойчиво спускаясь вниз, пока её дыхание не смешалось с запахом кожи и дикой мяты. А затем она окутала губами его могучую мужскую силу, и в этом не было ни покорности, ни просьбы. Теперь только вызов и приказ, наглый и настойчивый.
Казалось, они играют партию в шахматы, в салоне мадам Монблан ближе к одиннадцати или несутся по пыльной дороге, вечно соревнуясь, кто первым доскачет к старому огромному дубу.
В Бертинском поселились противоречивые чувства. В апартаментах, которые он снял, вечером он подолгу курил, сидя на террасе. Он чувствовал её губы на своей коже; казалось, не было и крохотной части, куда бы они не добрались. И чёрт побери, в голову ему не лезли никакие интриги. Всё отпало, как старая луковая шелуха на кухне у пани Юстины. Он не имел понятия, как будет возвращаться к папскому престолу. Жизнь перевернулась с ног на голову. Теперь без её улыбки дни теряли всякий смысл, долгие годы службы превратились в прах и впустую потраченное время. Он курил без меры, не отрываясь от вина.
Анна же превосходила вверх всей дерзости, пренебрегала ожиданиями и нормами. В мужских брюках и утончённом лифе, поверх которых был лишь прозрачный плащ, она выезжала за город под осуждающими взглядами дам и нервными шутками мужчин. Но её это не волновало. Золотые локоны, как солнечные нити, доходили до самых бёдер и редко поддавались модным причёскам. Только на торжественные балы она позволяла заковать эту непокорную гриву в сложные плетения, но в обычные дни волосы развивались на ветру, вызывая шок у местных мадам.
Изящество графини поражало и раздражало, не говоря о её недюжинном уме и колком язычке. За спиной её осуждали в обществе, но боялись.
Бертинский, вдохновлённый её необузданной природой, однажды заказал необычный подарок — подвеску: роскошную резную лису из золота, чьи зелёные глаза сверкали, совсем как у будущей хозяйки. Она тут же поцеловала милую лисью мордочку, улыбнулась, взвизгнула, повалила Бертинского на диван и поцеловала в губы, вцепившись в плечи как дикая кошка. Этот символ, столь неординарный и почти магический, стал её любимым украшением, которое подчёркивало её бесконечную дерзость.
Вечерами за карточной игрой у Зигмунда Вайды эти двое не оставляли соперникам шансов, их умы играли лучше всех карт. В свете свечей зал замер, следя за Анной Мищинской и Бертинским. За карточным столом, окружённые десятками взглядов, они играли в басетту, но эта партия была больше, чем просто азарт. Между их движениями — грациозными и чёткими — возникало напряжение, скрытое от публики.
Анна, облачённая в голубые бриджи и дерзкое короткое голубое платье поверх утончённого лифа, бросила карту с лёгкой усмешкой. Её золотая лиса хищно улыбалась, блестела, отражая огонь свечей. Копна волос, струящаяся до бёдер, напоминала языки пламени, которые, казалось, рвались к свободе.