— Вы слишком уверены, графиня, — произнёс барон, его мягкий баритон звучал с вызовом. — Но ведь уверенность — всегда риск. Особенно в обществе, где так любят зрелища.
Её улыбка стала шире, но глаза остались холодными, как начало зимы.
— Барон, риск — это единственное, что делает жизнь интересной. Или вы привыкли жить иначе?
Он бросил карту рядом с её ходом. Гости, окружившие их, затаили дыхание. Победа не значила ничего — для них двоих она была лишь поводом для новой дуэли. Их слова, их взгляды, их паузы — всё это оставалось частью игры, большей, чем колода карт.
Последний ход был за Анной. Её карта легла на стол с точностью, граничащей с вызовом. Гости разразились шёпотом, кто-то смеялся, кто-то осуждал. Она подняла взгляд на Бертинского, её лицо оставалось непроницаемым, но между ними проскочила искра, которую они оба ощутили.
— Вы всегда оставляете мне поле для размышлений, — сказал он после паузы, и его голос прозвучал тише.
— Может быть, я просто хочу, чтобы вы научились играть в мою игру, барон, — ответила графиня.
Они вышли из зала под шум осуждающих и восхищённых голосов. Дождь застал их врасплох, но они лишь рассмеялись и вскочили на коней. Мчались, оставляя позади огни виллы, дождь стекал с её прозрачного плаща, а волосы развевались, как горящие языки огня, перекрывающие шум ветра.
Лиса на её шее касалось округлости грудей, осыпанных его поцелуями. В этот момент они оба знали: эта игра, этот вечер — лишь начало.
В ту ночь они не произнесли больше ни слова. Им обоим казалось, что слова просто не смогут передать того, что они знали — или, возможно, вспоминали. Эта любовь не рождалась. Она возвращалась, как призрак, словно вечный шлейф судьбы, который невозможно сбросить.
Ветер невидимой рукой разрывал в клочья сады графской виллы, захватывая акации, клёны, грабы и вековые ели в свою беснующуюся пляску. Ветки акации, гибкие, ускользающие, хлестали по окнам, оставляя влажные следы, похожие на неясные символы. Листья клёнов кружились в безумном вихре, как зелёные призраки, срываемые с их нарядных камзолов.
Грабы, устоявшие перед множеством бурь, теперь напоминали дрожащих великанов, их толстые ветви тянулись к небу, умоляя о пощаде. А высокие ели, древние стражи сада, склоняли свои вершины, высказывая почтение мощи стихии.
— Бастета, готовь ужин. Сегодня к нам пожалует гость, — низкий голос Анны поражал глубиной, и в то же время в нём чувствовалось некая нервозность. Она стояла у окна, наблюдая, как ураган разносит вековой сад на куски. — Грендин, займись конюшней. Его лошади должны быть размещены как следует.
— Лошади? Да они в такую бурю даже до ворот не доберутся, — пробормотал Грендин, мельком глянув на графиню. — Ветки акации уже разбивают окна, а листья завалили весь сад...
— Он приедет, — перебила Анна, её тон не допускал возражений. Она не отводила взгляда от окна, где клёны и акации гнулись, как обречённые фигуры в пляске с ветром. — Такие, как он, не боятся ни стихии, ни границ. Приготовьте всё необходимое.
Бастета двинулась к кухне, но оглянулась через плечо:
— А если дороги размоет? Если ураган… ну, если он застрянет?
— Тогда вытяните его вдвоём с Грендином.
Анна обернулась резко. Белый корсет с золотыми застёжками сверкал в пламени свечей.
Грендин, нахмурившись, проворчал что-то под нос, но быстрым шагом отправился к конюшне. В воздухе стоял запах неминуемого дождя, перемешанного с сыростью земли, а мансарда уже утонула в обрывках листьев, которые ветер безжалостно срывал с деревьев. Акации били по стеклу, как будто пытались проникнуть внутрь, их силуэты чернели на фоне вспышек молний.
Анна, оставшись наедине с собой, вновь посмотрела на беснующуюся за окном стихию. Она знала: этот вечер изменит многое. Это не просто гость, это предзнаменование. И ураган — тому свидетель.
Он прибыл. Не прошло и получаса.
Они сидели в небольшом уютном салоне, откуда виднелись силуэты надвигающегося вечера, а в камине потрескивал огонь. Анна подала ему креманку с пудингом из ежевики.
Бертинский, удерживая бокал, на мгновение замер, будто собираясь сказать что-то, что долго оставалось запертым в его мыслях. Он смотрел на пламя камина, его лицо освещалось тёплым светом, но выражение оставалось холодным и сосредоточенным.
— Анна, — начал он тихо, его голос звучал так, будто каждое слово весило больше, чем само время. — Вы кажетесь женщиной, которая понимает, что некоторые тайны лучше не произносить вслух. Но есть моменты, когда это невозможно удержать.