И вот однажды, после очередного провала, я сидела в своей лаборатории. На столе лежал отчёт, всё кажется получилось. И вдруг… он просто появился. Не вошёл в дверь. Не материализовался со вспышкой. Он оказался там, будто стоял в этом углу комнаты целую вечность, а я только сейчас это заметила. Высокий, в простом тёмном костюме, который не был ни военной, ни научной униформой. И смотрел на меня так, как будто уже знал что в моём отчёте.
— Доктор Мищинская? — спросил он без единой эмоции.
— Это я. А вы кто? Как вы прошли через все уровни безопасности?
— Ваша безопасность, — он сделал крошечную, едва заметную паузу, —способна защитить от таких как вы. Вы пытаетесь зашить дыры в голове лишая памяти, а создаёте новые в реальности. Интересный парадокс.
Он подошёл к столу, взял в руки стеклянную ампулу с моим неудачным нейрорегулятором.
— Этот раствор, — сказал он, поднеся ампулу к свету, — он безупречен. Создали «бога» и не научились с ним говорить.
Я онемела от наглости и от того, что его слова попали прямо в цель.
— Кто вы? Инспектор из Комитета по этике? Агент Службы?
— Нет, — он поставил ампулу на место. — Я здесь по более личному делу. Ваш «пациент», тот, что видит порталы… Он описал очень специфический рисунок временной ряби. Такой рисунок остаётся, когда проходят астардцы. Вы, сами того не ведая, вторглись в тайну рода. Мне нужно понять, насколько глубоко вы дальше намерены копать.
Вот так всё и началось. Не с цветов и признаний, а с вопроса об этике вторжения в ткань времени и с холодного аудита моих ошибок. Он приходил ещё несколько раз, задавал странные, уточняющие вопросы, иногда брал пробы воздуха или сканировал оборудование своим, не похожим ни на что, устройством. Говорил мало. А я… я постепенно перестала бояться. В его холодности, в этой беспристрастности была странная честность.
И однажды, когда он уже собирался уйти, я, собравшись с духом, спросила:
— А что, если я никогда не найду способ легально помочь людям? Если всё, к чему я прикасаюсь, несёт лишь вред?
Он остановился в дверном проёме, обернулся. И впервые за все наши встречи в его глазах промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее интерес.
— Тогда, Анна , — он тогда впервые меня так назвал, — вам придётся научиться жить с этим вопросом. До завтра.
С того «завтра» и потекла наша странная совместная история. История не романтики, а взаимного изучения. Я изучала границы возможного в медицине, а он… изучал меня. И, кажется, продолжает до сих пор.
Катрина открыла рот и с изумлением слушала сказочную историю, не понимая и десятой части. Но она была уверена, что эти двое уже никогда не расстанутся. Ей так этого хотелось.
Анна Викентьевна умолкла, глядя, как Берта гоняется за солнечным зайчиком на полу.
— Видишь, никаких букетов и романтики. Только белые стены, чувство вины и человек, который появился из ниоткуда.
— Но сейчас же он с вами. Значит всё получилось?
— Почти, — хозяйка дома замолчала и смотрела в окно... Она не сказала больше не слова и застыла...
Их последняя встреча перед долгой разлукой была в той же лаборатории. Отключил силовые щиты. В воздухе трещала статика. Она собирала уцелевшие образцы в экстренную сумку — Федеральные агенты могли ворваться с минуты на минуту. Внезапно свет погас, и в багровом аварийном свечении она снова увидела его.
— Стах, ты должен уйти, немедленно. Они идут за мной, но если найдут тебя…
Он не двигался. Но в глубине глаз бушевала целая буря. Впервые за всё время она увидела не холодного астардца, а человека.
— Ты права, — его голос был тише обычного. —но ты не должна бояться никого, когда рядом я.
Он сделал шаг к выходу, потом резко обернулся Он закрыл расстояние между ними за миг, одной рукой убирая со лба ей прядь волос, другой — прижав её к себе так сильно, как она хотела все эти дни.Его поцелуй не был нежным. Это была отчаянная попытка вобрать в себя всю её душу, чтобы унести с собой. В нём была горечь прощания, солёный привкус её внезапных слёз и ярость против неумолимого хода событий. Она ответила с той же силой, впиваясь пальцами в ткань его костюма, притягивая его ближе.