— Останься, — выдохнула она, разрывая поцелуй. Её руки сами искали пуговицы на его рубашке, прижимались к твёрдым мускулам спины. — Хоть на час. На минуту. Я не могу…
— Не время, — прошептал он, прижав лоб к её лбу. — Я не могу. Не сейчас. Мой клан… нам угрожает опасность на Эпсилон Кита. Мне нельзя покинуть группу. Это не просто приказ. Это долг, от которого зависят судьбы.
Она чувствовала, как он весь напряжён, как в нём бушует та же буря, что и в ней.Он не мог остаться, но и не мог уйти. Астардец, для которого тысячелетия — миг, вынужден был выбирать между долгом и внезапно вспыхнувшим, запретным интересом к смертной, к этой хрупкой, упрямой женщине. Он взял её руку вопреки всему и положил туда предмет, схожий с морской раковиной, с крохотной живой выпуклостью на панцире.
—Когда я уйду, нажми на вектор перехода, назови координаты, там где будет безопасно! Действуй немедленно!
Его губы нашли её всего на миг. Он отстранился так резко, будто отрывал часть себя. После развернулся и растворился в темноте коридора, как будто его и не было.
Анна вернулась на Землю с пустотой внутри. Она порвала с Бертинским, даже не объяснив причины. Молча собрала вещи, купила старый дом на отшибе, заперлась в нём. Годы текли медленно, заполненные тишиной, работой в саду и тяжёлым, ожиданием неизвестности.
И вот в один из таких вечеров, когда Берта перестала лаять, а в камине потрескивали поленья, в дверь постучали. И не было никаких сомнений в том, кто за ними стоит.
На пороге стоял Стах.
***
Анна вспоминала сейчас их первую неделю после того, как он переступил порог. Неделю безумия, где стирались границы между днём и ночью, между домом и садом, между двумя существами из разных миров.
Он вошёл в её жизнь, и времени больше не существовало. Его пальцы развязали пояс её халата, и ткань, шелестя, соскользнула на пол. Её губы нашли его шею, она чувствовала под ними странный, чуть замедленный ритм его пульса. Он поднял её на руки, и они не пошли, а будто перенеслись в спальню. Всё было стремительно и неотвратимо: жадные поцелуи, срывающаяся одежда, его тело, холодное, как мрамор, но мгновенно нагревающееся от её прикосновений.
Он был нетороплив и холоден. Знал, как одним движением пальца у её бедра вызвать судорожную дрожь, как губами на внутренней стороне запястья заставить её застонать. Но стоило ей попытаться взять инициативу, он мягко возвращал контроль, прижимая её к простыням. Его глаза в полумраке светились сдержанным, хищным огнём.
— Ты слишком спешишь, —говорил он всегда, пока она, задыхаясь, выгибалась под ним. — У нас есть вечность впереди. Позволь мне показать тебе, что такое миг, растянутый на неделю.
Он сводил с ума. Днём они терялись в саду. Он прижимал её к шершавой коре старого клёна, и солнце, пробиваясь сквозь листву, рисовало золотые узоры на их сплетённых телах. Она смеялась, чувствуя, как трава щекочет босые ноги, а его губы путешествуют по её позвоночнику. Он укладывал её на лепестки пионов, превращая цветник в ложе безумия, и медленно, с почти невыносимым терпением, доводил до исступления, пока она не впивалась пальцами в землю.
В доме он укладывал её на медвежью шкуру перед камином, и огонь отбрасывал гигантские тени их тел на стены. Он учил её астардским ласкам — прикосновениям, которые отзывались не в коже, а где-то в самой глубине сознания, будто кто-то трогал пальцами её душу. Иногда он просто часами держал её на руках, обняв, неподвижно, и она чувствовала, как их дыхание синхронизируется, как её обычное, человеческое время начинает подстраиваться под его мерный, вековой ритм.
Она узнала, что его сдержанность была лишь тонкой оболочкой, под которой бушевала древняя, первозданная страсть. Когда эта оболочка наконец рвалась, он был яростен и неудержим. Он закручивал её в воронку ощущений так, что мир расплывался, оставались только вспышки удовольствия и его имя, которое она выкрикивала хрипло, срывающимся голосом.
Это была неделя, когда она забыла, что значит быть просто человеком. Он открывал ей измерение, где близость была не просто актом, а путешествием, где их тела становились проводниками для энергий, о которых она не могла и помыслить. Он впустил её в свой мир через поцелуи, через каждое содрогание, которое пробегало по его телу, когда она прикасалась к нему. И она, захлёбываясь в этом океане, отдавалась полностью, понимая, что заперлась в этом доме не от мира — а в надежде, что однажды он снова найдёт к ней дорогу.
***
Она остановилась на мгновение, глядя в окно, за которым капли стекали по стеклу, размывая мысли.
— Нужно хоть немного переделать имение... Сколько же предстоит работы, — задумчиво произнесла она, открывая дверцы духовки. Кексы готовы...