И тогда, сквозь нарастающий ужас, он выкрикнул в немую ночь не ответ, а своё отчаяние:
— Я плыву, чтобы ПЕРЕСТАТЬ СПРАШИВАТЬ! Чтобы наконец найти, а не искать вечно! Чтобы ОТВЕТ сам пришёл и ударил меня в лицо, как эта волна!
Он кричал, не зная, обращается ли к демону, к Аимусу или к самому морю.
И тихая боль в перемешку с ужасом... отступила. Не сразу. Словно невидимый судья обдумывал этот крик души. Потом с края горизонта донёсся лёгкий порыв. Паруса затрепетали. Корабль с тихим скрипом тронулся с мёртвой точки.
Тихий рокот со дна исчез. Остался только привычный скрип мачт и бормотание Аимуса, полное небывалой уважительной усталости: «Ну что ж... Друг. Пока что . Ты не ответил морскому чёрту, но он почему-то принял твою просьбу».
Лебединский, обливаясь ледяной дрожью, отполз от борта. На какое-то время он примирился с демоном и самим собой... Это была передышка.И следующей битвой станут горы.
Увы, когда корабль достиг Питиунта, организм писателя дал сбой. Изнурённый дорогой и морской качкой, он свалился с лихорадкой. Нутро горело как печь, рассудок плавал в горячем тумане. Лебединский угас в съёмной конуре у самого порта, где гнилой дух рыбы и смолы смешивался с тяжёлым смрадом болезни. Местный знахарь, старый осман с лицом, как высохшая глина, осматривал тело больного цепкими, тёмными пальцами . Звали его Юсуф. Он приготовил отвар, пахнущий полынью и чем-то ещё невыносимо горьким. Старик шлёпнул на грудь больного накладывал компресс, бормоча молитвы на непонятном языке. Но его чёрные, выцветшие глаза разглядели нечто большее, чем просто болезнь.
Однажды ночью, когда Ганс метался в бреду, взывая то к Шамбале, то с невидимым собеседником, старик замер у его постели. Его рука, протянутая, чтобы поправить повязку, задрожала и замерла в воздухе. Он отшатнулся, будто обжёгся о невидимое пламя, и его губы беззвучно зашевелились, выговаривая древние, острые как клыки тигра, заклинания.
На утро, когда жар немного спал, Юсуф сидел в углу, не сводя с Лебединского пристального, тяжёлого взгляда.
—Внутри тебя логово беса, — хрипло произнёс он на ломаном славянском.
Ганс, слабым гортанным надрывом, лишь промычал в ответ. Аимус в его голове насторожился, как дикий зверь, учуявший другого хищника.
—Зачем он пощадил чужестранца, — прошептал старик, указывая пальцем с кривым ногтем на окно, за которым виднелась серая гладь залива. —Я знаю его шёпот. Он забрал моего отца. Забрал рассудок у моего брата. Они остались сидеть на берегу как старые смоляные бочки... — Он замолчал, вглядываясь в пространство над головой больного, будто видел там невидимую тень. — Но тебя... тебя он отпустил. Почему?
Лебединский попытался сесть.
— Мне... нужно было плыть дальше. Я так ответил.
— Ты ответил ему? — глаза старика расширились. — Нет. Не ты. Ты был слишком слаб. За тебя ответил... другой. Тот, кто сидит у тебя здесь. — Он ткнул себе пальцем в висок. — Сидит и охраняет. Как страж. Как...
В хижине повисла гнетущая тишина. Даже привычный скрип мачт за окном казался приглушённым. Аимус внутри затих, став абсолютно неощутимым, как хищник, готовый напасть в любой момент.
Юсуф медленно поднялся. Его рука потянулась к поясу, где среди мешочков с травами висел маленький, потемневший от времени амулет — переплетённые когти и зуб в медной оправе. Его губы снова зашептали. На сей раз это были не молитвы об исцелении. Это были слова отсечения, изгнания, проклятия на того, кто вселяется в души.
Ганс почувствовал ледяную волну страха — не за себя, а за свою связь с Аимусом, за единственную нить к цели, какую бы странную форму она ни принимала.
— Не надо, — хрипло вырвалось у него. — Он... мой проводник и друг. Он... помогает.
Взгляд Юсуфа стал пронзительным и жадным одновременно. Он видел всё: и немой ужас в глазах больного, и его зависимость от незримого духа, и кошелёк, туго набитый золотом, который он сам же принял днями ранее.
Проклятия на его губах замерли. Рука опустилась с амулета. Страх в его глазах медленно вытеснился холодным, практическим расчётом. Демон в голове чужеземца был страшен. Но немой, звенящий зов золота из тугого бархатного кошелька был сильнее. Сильнее страха, сильнее суеверий, сильнее желания очистить мир от нечисти.
Он тяжело вздохнул, и его лицо вновь стало маской уставшего лекаря.
— Хорошо. — Это слово прозвучало как приговор. — Твой демон — твои проблемы. Моя проблема — твоё тело. Оно платит. Золотом и двойной платой. За лечение... и за молчание. Понял, эфенди?