— Интересно, — прошептал Аимус, и в нём появился неожиданный азарт. — Не хочешь посмотреть?
— А если там спит медведь? — насторожился граф.
— Медведь — меньшее из зол, Ганс. К тому же я при тебе, не забыл? Живо на вертеле зажарим.
Караван медленно полз дальше, никто не обратил внимания на одинокого путника, свернувшего с тропы. Ганслер, ругаясь сквозь зубы на своего попутчика и его тягу к приключениям, протиснулся в проход.
В глубине мерцал тусклый свет жирника. Что-то бормотала себе под нос старуха. Перед ней на грубой ткани светились камни причудливой формы — одни мерцали тусклым серебром, другие горели алым. От монотонного нытья старухи становилось не по себе.
Она внезапно разлепила заплывшие веки. Жёлтые белки, почти без зрачков, уставились на путника.
— Пришёл… чую. Не один пришёл. Одно тело на две души. Одна — людская. А вот другая… тьфу ты, беса притащил ко мне.
Ганслер похолодел.
— Кто ты?
— Крага. Та, что знает истину. — Её костлявая рука, похожая на корявую ветку, провела над камнями, не касаясь. — Ты ищешь врата в страну мудрости. Но ты уже носишь врата в себе. И сторожа. — Она кивнула рядом с Ганслером, туда, где он чувствовал незримое присутствие Аимуса.
В пещере воцарилась тишина. Даже лампада перестала коптить.
— Что ты видишь? — не удержался Ганслер.
Старуха взяла камень цвета крови и вскрикнула.
— Вижу путь и двойной конец. Один — в сиянии, которое ослепит. Другой — в бездне, которая станет наградой. Одна душа найдёт дом. Другая… потеряет даже память о нём. Выбор сделают за тебя.
Аимус внутри замер. Так молчат звери, почуявшие капкан.
— Чей же он будет? — выдавил Ганслер.
Старуха ухмыльнулась, обнажив дёсны без единого зуба.
— Того, кто старше гор. Того, кто идёт с тобой в обнимку, путник. Его суд придёт. И от его приговора будет зависеть, найдёшь ли ты свою Шамбалу… или станешь вечным скитальцем меж мирами. Как он.
Она почему-то боязливо оглянулась назад, в темноту пещеры, и тут же заснула, повесив голову на грудь.
Ганслер оставил два золотых и вылез из пещеры, ослеплённый дневным светом. Караван уже ушёл вперёд, растворился в изгибе тропы. Он остался один. С одним лишь голосом в голове, который вдруг замолчал.
Они шли молча целый день. Ветер не унимался и свистел в ушах, осыпалась мелкая крошка под сапогами. И к вечеру, когда небо налилось густым багрянцем, Аимус тихо произнёс:
— Не бойся её болтовни. Плюнь. Гадалки любят говорить загадками, потому что сами ничего не знают. Мы уже давно сделали выбор.
И всё же в его голосе граф почувствовал сомнение.
Солнце заходило кровавым диском за остриё гор. А внизу, в ущелье, пронёсся табун лошадей. Виднелись строения, и ветхие хижины выпускали дым. Ганслер подумал о тёплом ужине, который, ему казалось, лет сто назад подавал Вернер: фаршированную щуку, запечённые яблоки, графин старого венгерского. Сейчас его ноздри ловили запах дыма и конского пота, и это показалось ему роскошью.
За поворотом, в кустах, он увидел тропу, ведущую вниз, и ветхие поручни, сплетённые из лиан. Не без усилия путешественник достиг горного селения, и теперь его глаза с восхищением смотрели на грациозных, выносливых скакунов. Гнедые масти, с чёрной холкой и длинным густым хвостом, эти животные казались воплощением природной силы и свободы. Но больше всего его поражала их грива — мягкая, пышная, как облако волос южной красавицы.
— Кабардинская порода, — раздался в голове голос Аимуса, непривычно мягкий, почти задумчивый. — Лучшие кони для гор. Я помню… упряжку таких. Четыре вороных, сбруя в серебре. Они везли карету по льду Вислы. А внутри… сидела она. Смеялась, глядя, как мелькают за окном огни.
Ганслер замер, поглаживая шею кобылы. Он протянул ей яблоко, и она доверчиво его щипала, легко прикусывая мягкую кожицу.
— Ты… управлял ими?
— Я сидел рядом с ней. Тогда я был другим. Совсем другим. Имел руки, чувствовал ветер в лицо. Слышал, как скрипят полозья и звенит её голос. Это было до… — Аимус оборвал себя на полуслове, и его тон снова стал привычно ироничным. — Но эти твои гнедые… да, они хороши. Дух у них вольный. Не то что те вымуштрованные придворные клячи, что дремлют в королевских конюшнях.
— Когда вернусь в имение, непременно заведу парочку, — с улыбкой мечтал Ганслер вслух, проводя рукой по гладкой, тёплой шее. — И конюшню построю. Новую. С мраморными кормушками и чтоб воду можно было подогревать.