— Я сказал — нет, — голос Лебединского стал тише, но в нём зазвучала сталь. — Это не товар.
Купцы переглянулись. В их взглядах промелькнуло разочарование, а затем — холодная обида. Отказать им здесь, за их же столом… Лебединский почувствовал подбирающийся к его груди холодок.
Ночью, когда все спали, вызов был принят. Один из молодых путников, сын одного из купцов, не выдержал искушения. Прокравшись в палатку Лебединского, он стащил птичку.
Утром его нашли мёртвым на траве под большим деревом. На предплечье — два маленьких, точных прокола. Укус гадюки. Но лицо юноши было искажено не болью, а чистым, немым ужасом, застывшим в глазах навеки. И на его бездыханной груди, как надгробный страж, сидела птичка. Её рубиновые глаза, казалось, источали холодный, призрачный свет, отражая бледное лицо мертвеца.
Лагерь застыл. Никто не кричал. Не рыдал. Даже отец юноши стоял, как истукан, сжав кулаки, но не издав ни звука. Воздух сгустился от ужаса. Все взгляды, тяжёлые, как камни, медленно переползли с мёртвого тела на палатку Лебединского.
Горцы уже тянулись к кинжалам. Их ярость была проста и страшна: чужак принёс смерть. Но их сковывал животный страх. Что, если это проклятие? Что, если тронешь его — и следующей ночью гадюка найдёт и тебя в твоей же постели? В их глазах философ больше не был человеком. Он стал носителем злого рока, ходячей чумой, которая убивает не болезнью, а самим своим присутствием.
Лебединский, не дожидаясь, пока страх сменится яростью и толпа найдёт в себе смелость расправиться с «колдуном», действовал молниеносно. Он не стал собирать всю поклажу. Он влетел в палатку, схватил дорожный мешок, нащупал в нём холодный металл птички и выскочил обратно.
У коновязи стояли лошади горцев. Он выбрал крепкого, тёмно-гнедого жеребца по имени Верел. Поводья были просто накинуты на колышек. Ганс одним рывком высвободил их, вскочил на коня, даже не успев правильно оседлать его, и вонзил пятки в бока.
— Стой! — наконец прорвался хриплый крик.
Но было поздно. Верел, почуяв панику всадника, рванул с места, сбив с ног одного из бросившихся наперерез. Лебединский пригнулся к шее лошади, не оглядываясь, и помчался прочь из селения, оставляя позади взрыв криков, плач и беспомощную ярость.
Его сердце колотилось, вырываясь из груди, когда он, не разбирая дороги, нёсся сквозь хлещущий дождь. Потоки воды слепили, превращая тропу в месиво грязи, но Верел не сбавлял хода, будто и сам понимал, что бежит от смерти.
— Ох, не благодари меня, — тихо прошипел Аимус, его голос звучал приглушённо из-за шума дождя и топота копыт. — Эти люди… Они бы не выпустили тебя живым, даже если бы захотели. Труп мальчишки был лишь поводом. С твоими сокровищами и с этой птичкой в дорожном мешке ты стал бы для них лакомым куском. Мне пришлось… подсказать змее дорогу. Для эффективности.
«Господи, прости меня за такие слова, — рванулась из души Ганса горячая молитва. — Прости за моё невежество, ханжество и жадность. Прости за гордыню…»
Он скакал, а в ушах стоял гул, и слёзы смешивались с дождём на лице.
«Но на этом пути к истине, которая с каждым днём всё больше вырастает в моём сердце, я постоянно убеждаюсь: демоны честнее людей. Они чище и справедливее в своей жестокости… Но почему? Почему это так?»
Он взмолился, потеряв управление, и Верел, почуяв ослабление повода, резко остановился, едва не сбросив седока. Ганс съехал с него и упал на колени в грязь. Его голос дрожал и срывался, а руки, воздетые к затянутому тучами небу, молили о прощении и ответах.
А дождь всё лил и лил нескончаемыми потоками, будто сам небесный свод решил смыть с уставшего путника его тяжёлые грехи. Каждая капля — символ очищения. Каждая струя воды — призрак надежды на новый день, который должен был наступить после этого бегства.
Глава 7. Пустыня
Покрытые буйной зеленью горы Кавказа сменились сначала предгорными степями, а затем и вовсе уступили место раскалённым, пыльным просторам. Дорога, петлявшая некогда среди ущелий, выпрямилась в знойный мираж. Деревья превратились в истлевшие скелеты. Ганслер понимал: его верный карабахский скакун, чья грива развевалась в горном ветре, здесь, в царстве песка и камня, обречён.
На последнем перед пустыней торжище у глинобитных стен караван-сарая сердце его сжалось. Он долго стоял, положив ладонь на горячий бок коня, гладил его крутую шею, вспоминая горные перевалы, которые они взяли вместе.
— Прощай, друг, — прошептал он, похлопал его по спине. — Не по тебе эта дорога.
Продал он скакуна за бесценок тощему, бойкому коновязу, и тут же, поддавшись на сладкие речи другого торговца, на вырученные деньги купил старого, косматого мула. «Вынослив, как скала, воды попьёт с горсточку, и не артачиться, самое главное!» — залихватски врал продавец.