Обман раскрылся быстро. На второй день перехода через каменистую долину старый мул захрипел, остановился как вкопанный, и никакие уговоры не могли сдвинуть его с места. К полудню он рухнул на бок, его тусклые глаза остекленели, устремившись в безжалостно синее небо. Ганслер остался один наедине с пустыней, с парой сумок и всевидящим взглядом Аимуса, выглядывавшего из-за его плеча. Волна уныния и бешеной досады накрыла его с головой. Он сидел на камне рядом с бездыханным животным, чувствуя, как глупая смерть этой клячи перечёркивает все его грандиозные планы.
По палящему солнцу Ганс до вечера тащился до ближайшего колодца и, казалось, свалится замертво возле него и уснёт от усталости и несносной жары. Он привалился к горячему камню и закрыл глаза сон в ту же минуту поглотил его уставшее сознание. Очнулся писатель от того, что кто-то тряс его за плечо.
Прямо перед его носом стоял человек. Не торговец с базара, а кочевник в потёртом халате, лицо его скрывала тень от чалмы.
— Вижу, пески пожирают твою удачу, ференги, — произнёс он хрипло, без предисловий. — Мул — для огорода, а не для пути через кувир (пустыню). Тебе нужен корабль пустыни.
Он кивнул в сторону, где у развалин колодца толпилось несколько тощих, угрюмых на вид верблюдов.
— Этот, — кочевник ткнул пальцем в самого неказистого, желтоватого одногорбого дромадера, — упрям и зол, как шайтан. Но ноги у него железные, и воду он чует за фарсах (около 6 км). Он довезёт. Продам дёшево, потому что характер у него хуже, чем у моей первой жены.
Сделка заключалась быстро, без лишних слов, на краю этого убогого мелкого торжища, пропахшего овечьим помётом, пылью и дымом. Монеты перешли из рук в руки. Кочевник сунул Ганслеру в ладонь обрывок верёвки, привязанной к уздечке животного.
— Имя ему — Джинн. Не гладь, не пытайся поить, когда он не хочет. Брось повод, иди впереди. Он последует. Он всё понимает. Настоящий пустынный чёрт.
Так Ганслер Лебединский, философ и писатель, стал владельцем самого сварливого верблюда во всей Персии. И, как это часто бывает, эта неказистая, плюющаяся покупка оказалась мудрейшим решением его жизни. Именно Джинн, ворча и щёлкая зубами, нёс его через безводные солончаки, именно он, будто слыша шёпот Аимуса, сам сворачивал к скрытым от глаза источникам.
Так Лебединский направился вглубь земель Персии, проклиная себя за это безумное путешествие. Жара нещадно палила, песок проникал во все вещи, а ночи приносили ледяной холод. По краям дороги торчали редкие кусты саксаула, а затем исчезли вовсе, уступив место бескрайним пескам и каменистым плато. Аимус вёл Лебединского по забытым выжженным тропам, и единственными признаками жизни стали редкие духаны. Ганс с потухшим взглядом смотрел на грязные, залепленные песком, глинобитные строения у колодцев, где путник мог найти укрытие от солнца. Войдя в одну из таких, Ганс поморщился от мерзкого запаха
дыма, смешанного со специями и прогорклыми парами горячего масла. Старик с совершенно облысевшим черепом, завязанным огромным тюрбаном, поставил на стол плоскую тарелку с лепёшками, посыпанными тмином. Ганслер, измождённый и голодный, смотрел на одну из них, лежавшую прямо на грязном столе. Торговец, только что вынувший её из печи своими костлявыми пальцами с чёрными полосками грязи под ногтями, теперь тем же жестом вытирал пот со лба.
«Ни за что не буду есть эту мерзость», — подумал про себя Лебединский, и его желудок болезненно сжался от голода и брезгливости.
«Не притронусь», — с отчаянием повторил он мысленно, отводя взгляд.
«Ещё как притронешься», — пробудился в его голове знакомый, насмешливый шёпот Аимуса. «И на чьих, интересно, ногах я смогу добраться до Шамбалы? Не торчать же мне вечно в этих песках, привязанным к моим костям. Ломай свой гонор, философ. Ломай, если жить хочешь».
И Аимус захохотал в его сознании сухим, скребущим гоготом. Этот смех пересилил всё. Стиснув зубы, Ганс кивнул торговцу, сунул в его потную ладонь монету и, отвернувшись, отломил край лепёшки. Она была обжигающе горячей, грубой на вкус, но невероятно, божественно вкусной. Он ел, ненавидя каждую крошку и благословляя её, чувствуя, как сила по капле возвращается в его тело, а смех Аимуса наконец стихает, сменившись молчаливым, довольным наблюдением. После, обхватив голову руками, и безуспешно пытаясь найти силы двигаться дальше, Лебединский выкрикивал проклятия, обращённые к самому себе: «Зачем? Зачем я променял каменные стены замка на сухой горб несносного животного и на вечного попутчика в собственной голове? Безумец! Безмозглый идиот!»