Именно в такой момент отчаяния и унижения, когда он вытирал губы рукавом, к его столу подсел коренастый, загорелый мужчина с лицом, иссечённым морщинами и ветром. Его глаза, цвета старой меди, смотрели внимательно и с лёгкой усмешкой, будто он видел всю эту внутреннюю борьбу только что.
— Вижу, не местный, — хрипловато сказал мужчина, отхлебнув из своей чашки чай. — И гонор твой уже немного обтрепался о песок. Куда путь держишь, если не тайна?
— На восток, — ответил Лебединский, уже не с прежней высокомерной уверенностью, а с усталой прямотой. — Покуда дорога ведёт.
— Дорога здесь никуда не ведёт, если сам не знаешь куда, — усмехнулся незнакомец. — Я — Саул. Гоню караваны от Каспия до Исфахана. Видал многих, кто шёл «куда глаза глядят». Большинство остаются там... — он кивнул подбородком в сторону белеющей на солнце равнины, где воздух шевелился над костями.
Завязался разговор. Саул, казалось, знал каждую складку этой пустыни. Он рассказывал удивительные истории, которые были для него будничными.
— Видишь вон тот одинокий камень, похожий на верблюда? — спросил он, указывая вдаль. — Десять лет назад мой приятель Нуреддин поспорил с джинном, что допьёт до дна бурдюк с водой, не сделав вдоха. Допился до того, что превратился в этот камень. Джинн, говорят, до сих пор смеётся где-то в барханах.
А потом, понизив голос, добавил: — А то, что кажется миражем — озеро с пальмами слева по курсу в полдень, — там иногда находят скелеты. Не людей, а… других. Слишком длинные кости. Не гони туда своих верблюдов, вода там горькая, до смерти.
Саул предложил Лебединскому присоединиться к его каравану, который назавтра отправлялся вглубь Персии. Так Ганслер, следуя за вереницей навьюченных верблюдов через пустынные просторы, обрёл проводника и спасительную компанию. Жара нещадно палила, песок проникал во все щели и вещи, а ночи приносили ледяной, пронизывающий холод.
Дорога уходила вглубь нескончаемого пекла. И вот как-то утром в пустынном мареве караван остановился, увидев палатки бедуинов.
Караванщики считали их странствующим народом, свободным и гостеприимным. Пустынные люди приняли путников как своих, разделив с ними тёплый вечер у костра. На пышном, по пустынным меркам, пиршестве люди песков предложили гостям свои блюда: ароматное мясо, приготовленное на углях, дымящиеся лепёшки и терпкий чай с травами, который удивительным образом утолял жажду. Ганс, наслаждаясь редким моментом покоя, чувствовал себя частью этого древнего мира, будто на мгновение время остановилось и он всегда был сыном этих горячих песков.
Возле костра время текло неторопливо. Под шёпот пламени и потрескивание углей бедуины и путники обменивались историями.
— Мой дед, — начал один из старейшин, Амир, медленно раскуривая длинный чубук, — видел однажды, как пески расступились. Не буря, нет. Они просто ушли вниз, как вода в колодце, и открыли целый город из чёрного стекла. Башни без окон, улицы без следов. Он услышал там пение, от которого кровь стыла, и поспешил увести свой скот. Наутро барханы сомкнулись, будто ничего и не было. Но с той поры все верблюды из его стада рождались с глазами цвета чёрного стекла.
Саул, слушавший, покачивал головой.
— Эх, Амир, хорошая сказка для чужаков. А я скажу про то, что видел сам. Шли мы как-то по солончаку, и один из моих верблюдов, самый старый и умный, вдруг встал как вкопанный и не идёт. Бьём его, а нет и всё. Смотрим — а перед ним на земле тень лежит. От верблюда. Только… тень эта была не его. У неё два горба было, а не один. И шевелилась она сама по себе. Мы тогда все плюнули и пошли в обход, целый день крюк делали. А на том месте через год караван целый провалился. Пески поглотили.
— Сказки, — фыркнул один из молодых бедуинов, чей взгляд уже не раз скользнул по странной поклаже чужака. — Вся сила — вот она! — Он похлопал по рукояти кривого кинжала у пояса.
Саул нахмурился.
— Молчи, щенок. Сила не в стали, а в знании. Песок старее всех наших родов вместе взятых, и у него свои законы. Кто их нарушает — того он хоронит. А кто слушает — тому показывает дорогу к воде, даже когда её нет.
Тут взгляд молодого бедуина наконец выхватил из полутьмы возле Ганса чудесную птичку редкой красоты. Как она оказалась на его плече, он и сам не понимал. Её рубиновые глаза искрились в свете костра, привлекая внимание всех вокруг.