— О, гость! — воскликнул старейшина Амир, его голос стал торжественным. — Эта птица… в её глазах живёт огонь джиннов. Она приносит великую удачу или великую погибель. Назови свою цену! Мы дадим тебе двадцать лучших верблюдов и лучшую женщину!
Но философ, лишь загадочно улыбнувшись, покачал головой.
— Прости, уважаемый. Она не для продажи. Она… попутчик.
— Попутчик? — недоверчиво переспросил старейшина. — Такие вещи не бывают просто попутчиками. Ты держишь в руках судьбу, не понимая её веса.
Саул, наблюдавший за этой сценой, мрачно хмыкнул. Позже, когда писатель отошёл от костра, чтобы проверить своего верблюда Джинна, караванщик нагнал его.
— Что за безрассудство, ференги? — прошипел он, хватая Ганслера за локоть. — Ты что, нарочно дразнишь их? У них глаза горят от этой твоей игрушки! Здесь, в пустыне, такой блеск — это маяк для неприятностей! Спрячь её, коли дорога! Или продай, раз предлагают столько! Я тебя через пески веду, а не на кладбище!
— Её нельзя продать, — тихо, но твёрдо ответил Ганс. — Она не моя. Она… со мной.
— С тобой? — Саул отшатнулся, и в его глазах мелькнуло не просто раздражение, а первый проблеск настоящего любопытства и тревоги. Он долго всматривался в лицо попутчика, будто впервые пытаясь разглядеть не просто неопытного чужеземца, а того, кто скрывается под этой дорожной пылью. — Кто ты вообще такой, философ? — выдохнул он наконец, и в его вопросе звучало нечто большее, чем простое любопытство. — Обычные книжники с демонами в багаже не путешествуют. И птиц из сказок с собой не носят. Что ты ищешь в этих песках, где даже тени могут предать?
Решение писателя пришлось не по душе многим, и тревога Саула оказалась пророческой.
Ночью, когда тишина накрыла лагерь, самый молодой бедуин, чьи глаза горели у костра, поддавшись искушению, прокрался в палатку Лебединского. Он потянул руку к птичке, и как только его пальцы коснулись её холодного оперения, всё вокруг будто сошло с ума. Тишину разорвал вой, не шакалий, а будто самого песчаного джинна. Внезапный ветер перерос в мощный смерч. Палатки взмыли в воздух, песок завихрился, ослепляя и заставляя людей кричать от страха.
Молодой бедуин, держа птицу в руках, выбежал наружу, но его тут же подхватил вихрь. Все в ужасе смотрели, как ураган унёс его в темноту ночи, оставив лагерь в разрушении и смятении. Когда буря так же внезапно утихла, Лебединский обнаружил птичку снова в своём рюкзаке. Её рубиновые глаза ярко блеснули в лунном свете, словно она подмигивала своему хозяину, а сам писатель почувствовал ледяной холодок, пробегающий по спине.
Он тихо прошептал, глядя на спящего в уголке верблюда Саула:
— Что ж, Аимус, ты был прав. Мы с тобой ещё не то увидим.
Ночная буря и исчезновение вора оставили лагерь в ужасе.
На рассвете, собирая свои вещи под тяжёлыми взглядами бедуинов, Ганс почувствовал на себе пристальный взгляд Саула. Караванщик молча помог ему навьючить Джинна, и его движения были быстрыми и решительными.
— Я теперь понимаю, почему Джинн тебе подошёл, — хрипло бросил Саул, затягивая последний узел. — Вы с ним одного поля ягоды. Со своими демонами. Пойдём. Быстрее. Пока они не решили, что ты наслал эту бурю. Твоя дорога, философ, становится опаснее с каждым днём. И я начинаю думать, что ты вовсе не тот, за кого себя выдаёшь.
Они покинули потрёпанный лагерь, оставив позади ошеломлённых бедуинов. Лебединский всё больше убеждался, что без своего загадочного спутника он никогда бы не смог пересечь эти беспощадные земли. А теперь и его тайны начинают привлекать слишком много внимания.
Глава 8. Тень
Караван утопал в песчаных дюнах, ветер гнал пыль несносными облаками, усыпая спины животных золотым пустынным покрывалом. Преодолев раскалённое пекло Персии, Лебединский достиг последнего оазиса у подножия мира. Здесь, на пыльном караван-сарае, где дороги расходились, пришло время прощания.
Саул, его угрюмый спаситель, долго молча смотрел на гряду сизых горных хребтов, затянутых облаками.
— Ну что ж, философ, — наконец сказал он, оборачиваясь. — Моя дорога поворачивает на восток, к чайным плантациям. Твоя, как я погляжу, упирается прямо в небо.
Он потрепал Ганслера по плечу с грубоватой нежностью.
— Пусть твой упрямый Джинн не сломает ногу на камнях. И да хранят тебя все духи пустыни, которых ты так разозлил. Удачи тебе.
— Спасибо, Саул, за всё, — Ганслер крепко пожал его руку. — Удача мне и вправду понадобится. Надеюсь, моя Шамбала откроет мне врата.
Караванщик замер, и его выцветшие глаза расширились от неподдельного изумления. Он свистнул сквозь зубы.