— Шамбала? Так вот куда ветер дул… Мрачная это пелена, друг. Зайдёт за неё человек и может уже никогда не вернуться. Я сам десять лет назад проводил в эти горы одного… моего родственника. Он тоже твердил про тайную долину и белых учителей. Письмо от него я получил только одно, и то через странствующего монаха. Больше ни слуху, ни духу. Будь осторожен. Не каждый путь, что ведёт вверх, ведёт и обратно.
Они обнялись, как братья, и расстались добрыми друзьями.
Дальше Лебединский двигался уже в одиночку, если не считать вечного спутника в голове. Аимус, казалось, только и ждал этого.
«Вот и лету конец, — язвительно зашипел голос. — Попрощался с последним повелителем песков, теперь только ты, я, и этот рыжий бес. На гору мы его не потащим.»
— Замолчи, — сквозь зубы процедил Ганс, споря с незримым собеседником. — Жаль с ним расставаться. Он стал мне настоящим другом.
«Я вижу, как твои пальцы синеют от ветра уже сейчас, а мы ещё даже не начали вылазку. Холод надвигается лютый.»
Подниматься в предгорья Тибета пришлось пешком. Крутые, зигзагообразные тропы стали непроходимыми для Джинна. Верблюда Ганслер с тяжёлым сердцем обменял в пограничной деревушке на тёплую ячью шубу, мешок цамбы (ячменной муки) и пару крепких, мохнатых яков, которые несли его скудный скарб. Двигались медленно, от деревни к деревне. Останавливались в простых каменных домах, где хозяева за скромную плату или помощь по хозяйству пускали путника переночевать у очага. Ганс ненавидел цамбу, замешанную с чаем и ячьим маслом. А простую похлёбку с кусочками вяленого мяса ел с удовольствием, причмокивая. Селений, где можно получить приют, становилось всё меньше. А после и вовсе стало безлюдно. Неожиданно из-за отвесной скалы выглянуло багровое солнце и накрыло вечерним покрывалом крохотную деревушку.
В этом затерянном ледяном мире Лебединского приютила древняя старуха по имени Лакурь. Её лицо напоминало путешественнику высохшее яблоко, но глаза горели живым, пронзительным светом. Ночью, сидя у дымного очага, она, узнав, куда держит путь странный чужеземец, закивала.
— Шамбала… Молодые ищут богатство. Старые хотят вечной жизни. Но врата… врата рассудят всех…
Она говорила тихо, и её голос сливался с треском огня.
— Мой дед видел однажды, как в полнолуние между двух льдов, что вечно сидят на пике Гангкар-Пуэнсум, возник золотой свет. И из света вышли люди в белых одеждах. Они дали ему камень, тёплый как живой, и сказали одно слово: «Храни». Камень он пронёс через всю жизнь. А когда умер, камень стал холодным и рассыпался в пыль. Врата открываются не для каждого и не тогда, когда их ищешь. Они открываются, когда путник готов забыть, зачем он шёл.
Эта легенда, рассказанная хриплым голосом в темноте, беспокоила Ганса и вызывала страх. Он шагал дальше, вглядываясь в каждый горный проход, в каждую расселину, уже не просто как искатель приключений, а как человек, начинающий смутно понимать, что истинная цель его путешествия, возможно, находится не в конце пути, а в нём самом.
Наконец, спустя долгие месяцы, он ступил на землю высокогорного Тибета. Перед ним открылись загадочные и древние пейзажи, а сердце писателя тихо защемило в предвкушении. Где-то здесь, в тенях гор и храмов, должна существовать его духовная Мекка. Несмотря на весь пройденный путь, Ганслер понимал, настоящее испытание только начинается.
Путешественник шагал вперёд, вглядываясь в горизонт, скрытый в сером мареве, оставляя за спиной и гостеприимные, и опасные повороты, и последние крохи знакомого мира. Впереди был только ветер, камень и тайна.
Его дорога наполнялась предчувствиями, и в ней, в одном из предгорий, ему неожиданно встретился попутчик, молодой человек по имени Арам. Внешне он производил впечатление деревенского учителя: худощавый, с тонкими руками и задумчивым взглядом. Его речи кричали цитатами из полузабытых трактатов и размышлениями о вечном. Но что-то подсказывало Гансу, что в этом кроется подвох. В глазах Арама, ярких и холодных, как ледниковые озёра, светилась ненасытная, хищная жажда. Он искал не истины, а мифические богатства, о которых ходили легенды. Шамбала для него— всего лишь клад несметных сокровищ, способных возвысить его имя и обрести власть.
Холодные горы попутчики скрашивали ночными разговорами у костра. Лебединский, глядя в пламя, делился своими убеждениями, а новый попутчик спорил без умолку.
— Может быть, истина и важна, — усмехался Арам, поглаживая рукоять ножа у пояса, — но разве её можно отделить от золота, власти и силы? В конце концов, даже мудрейшие ламы сидят в позолоченных храмах. Любая цель — лишь ступенька к чему-то большему. А большее всегда имеет вес… и цену.