Слова Арама висели в разрежённом воздухе как вызов. Лебединский чувствовал, как между ними растёт невидимая, но непреодолимая пропасть. Эта пропасть стала невыносимой на третий день их совместного пути, на узкой тропе над глубоким ущельем.
Арам, шедший сзади, внезапно перестал притворяться.
— Знаешь, философ, — его голос утратил все притворные задумчивые нотки, став плоским и металлическим, — я устал от твоих поучений. Думаю, твои запасы и эта птичка… они мне помогут найти дорогу быстрее. А тебе они уже не понадобятся.
Он рванулся вперёд, схватив своего попутчика за грудки. Его движение было резким, жестоким, рождённым отчаянием и алчностью. Ганс, застигнутый врасплох, едва успел отшатнуться, почувствовав холодное движение клинка, скользнувшего мимо его бока. Они сцепились на краю пропасти, их дыхание, смешавшееся, вырывалось клубами пара в ледяной воздух. Ганслер на удивление оказался сильнее, отчаяние придало ему силы, но Арам был отчаяннее и грязнее в приёмах.
И тогда случилось то, чего не ожидал никто. Не Ганслер, не Арам, а, казалось, сама горная тишина взвыла от ярости.
Тень Лебединского на скале позади них качнулась из стороны в сторону. Она оторвалась от ледяной скалы. И из этого чёрного бездонного отражения выступила фигура. Неясная, колеблющаяся, как марево, но достаточно плотная, чтобы оба дерущихся мужчины застыли в ужасе. Нечто смотрело из сгустившейся тьмы, и казалось в этот момент ущелье посетила сама смерть. В очертаниях призрачного силуэта можно было угадать нечто от огромной птицы, вокруг головы которой сплетали змеи. Нечто вглядывалось в человеческие лица, вызывая онемение от воплотившегося кошмара. Две точки холодного, мерцающего рубинового пламени, чем-то напоминали глаза птицы в рюкзаке Ганслера.
Аимус вышел из тени.
Не звука, кроме воя ветра, которого теперь никто не мог услышать. Только волна абсолютного, парализующего страха, чистого инстинкта, перед которым рассудок бессилен. Арам, только что полный злобы и решимости, издал хриплый, животный вопль. Его пальцы разжались, нож со звоном упал на камни и покатился в бездну. Он не видел чётко ЧТО это было — его разум отказывался это воспринимать наваждение. Но он чувствовал смерть всем своим существом: древнюю, беспощадную, не принадлежащую его миру.
Он рухнул на колени, слёзы струились по его грязным щекам.
— Нет… Нет! Пощади! Что это?! Убери это! — он завывал, закрывая лицо руками, а потом, словно в припадке, стал колотить кулаками по скале, обращаясь уже не к попутчику, а к пустому, на его взгляд, пространству. — Уходи! Демон! Дух! Я не хотел никого убивать! Я только… золото… Я только хотел золота! УБЕРИТЕ ЕГО ОТ МЕНЯ!
Он бился головой о камни, бормоча проклятия и молитвы вперемешку, видя то, чего не видел Ганслер: тени, шевелящиеся в скалах, мёртвые силуэты в тумане, протягивающие к нему, обглоданные грифами, пальцы — порождения его собственного, взбесившегося от ужаса сознания.
А затем, так же внезапно, как и появилось, «оно» исчезло. Тень снова мирно лежала за спиной Ганслера, став просто тенью. Давление ужаса спало. Над ущельем снова слышался только свист ветра.
Ганслер, сам бледный и дрожащий, смотрел на Арама, который рыдал, съёжившись в комок на земле. Не было ни злобы, ни триумфа в его сердце — только ледяная пустота и бездонная усталость. Он молча поднял свой выпавший рюкзак, поправил шубу.
Арам, увидев, что он уходит, пополз за ним на коленях.
— Возьми меня с собой! Прошу! Я буду слугой! Не оставляй меня здесь одного… с ними! — он дико озирался по сторонам.
—Иди, если хочешь, —Ганс с отвращением посмотрел на попутчика. — Но в следующий раз, если вздумаешь вытащить нож, тебе уже ничего не поможет.
Паломничество продолжалось, и однажды на изломе суровых холмов, где тропа едва вилась среди голых скал, попутчики услышали не крик, а странную, сдавленную борьбу. Впереди хрустели ветки, а из-за поворота доносилось тяжёлое, хриплое дыхание.
Обогнув выступ, Лебединский замер. Высокий мужчина в потрёпанном дорожном кафтане с меховой оторочкой, прижатый спиной к камню, ожесточённо лупил посохом по колючим кустам. Эта тихая, смертоносная схватка поразила писателя. Немолодой, судя по лицу, торговец не испытывал паники — в его движениях чувствовалась холодная, отчаянная ярость. Из торчащих веток металась толстая змея землистого цвета, раз за разом пытаясь нанести молниеносный удар. Мужчина отбивался резко и точно, но уже заметно уставал, и исход битвы был предрешён. В его глазах, мелькнувших в сторону неожиданно появившихся людей, читалась не просьба о помощи, а яростная решимость не умереть здесь и сейчас.