Мудрец, сидящий напротив, поднял голову, и Лебединский почувствовал, как его внутренности пронзило лезвие. Этот момент длился всего мгновение, но в нём заключалась вечность — безмолвная оценка души собеседника.
— Тысяча путников искали Шамбалу, — заговорил Атис, глубокий спокойный тембр лился течением горной реки. — Десятки вступили во врата, сотни вернулись ни с чем, и каждого из них постигла своя судьба.
Мудрец сделал короткую паузу, закрыл глаза, собирая мысли воедино.
— Шамбала — это вселенная, которая решает, какую мелодию сыграть и как создавать материю. Никто не властен над её вратами. Кто посмеет прикоснуться к ним, познает тяжесть весов правосудия.
Лебединский сидел, прикованный к этим словам, чувствуя их вес и тайну. Он получил не просто ответ, но намёк на что-то гораздо большее. Губами мудреца с ним говорила сама Шамбала.
***
— Пора, — сказал Лебединский, глядя на вершины, что белели за окнами кельи.
Себастьян кивнул. Он вообще в последние дни молчал, говорил мало — только по делу. Берег силы.
В дверь постучали, на дороге стоял монах, что встретил их у ворот. В руках старик держал свёрток.
— Горы не любят торопливых, — сказал он негромко. — Но и медлительных тоже не жалуют. Вот, возьмите.
Он развернул ткань. Там лежали тёплые сапоги на овечьем меху, с толстой подошвой. Лебединский провёл рукой по мягкому ворсу.
— Это нам?
— Вам кому же ещё, тем, кто идёт. Сапоги эти испытали не одну сотню вёрст. Пройдут там, где снег не тает даже летом.
Лебединский поблагодарил и начал разуваться.
— А это, — монах протянул второй свёрток, поменьше, — шапка. Глупые называют её «пагодой» умные — подругой. Ты умный путник, я вижу.
Шапка и правда напоминала пагоду, мягкими уступами, плотно прилегала к голове, закрывала уши. Лебединский натянул её и почувствовал, как сразу стало тихо. Точно горный ветер уже не доберётся.
Себастьян возился со своим пушистым платком. Длинным и явно домашним.
— Жена? — спросил монах, кивнув на платок.
— Дочь, — ответил Себастьян. И в голосе его впервые за много дней появилось что-то тёплое. — Связала перед уходом. Сказала: «Горы злые, батюшка. Пусть у тебя горло будет в тепле».
— Хорошая дочь, — кивнул монах. — У нас тут холодно вверху не тот, что у вас снизу. И время там по-другому течёт.
Он помолчал. Потом добавил:
— У меня тут, знаете, сколько народу прошло? Одни вниз бегут, другие наверх лезут. Были те, кто просто ногами хотели проверить, есть ли у мира край.
— И что же? — спросил Лебединский.
— Не знаю. Из них никто не вернулся.
Себастьян затянул платок потуже, спрятал концы под воротник.
— А вы чего ищете? — вдруг спросил монах, глядя прямо на графа.
Лебединский замер. Ответ застрял где-то внутри.
— Я ищу... — начал он.
— Не надо, — перебил монах. — Не говори. Скажешь горам. Они выслушают точно.
Он протянул руку и поправил шапку на голове Лебединского.
— Так-то лучше. А то свалится на первом же ветру.
— Спасибо, — граф удивился заботе старика.
— Не за что. Идите. Светает уже. Первые полдня идите медленно, не гоните. Тело должно привыкнуть. На втором привале останетесь и удивитесь, как далеко ушли.
Он развернулся, не прощаясь, закрыл дверь и пошёл по коридору. Только эхо от шагов ещё долго гуляло по каменным плитам.
Лебединский и Себастьян переглянулись. Взяли мешки и вышли во двор.
Горы молчали застыли в ожидании путников.
Арам шёл впереди, насвистывая что-то бойкое. Кожаная куртка сидела на нём ладно, меховой жилет топорщился, рукавицы болтались на шнурке, переброшенном через плечо. Он то и дело подпрыгивал, проверяя, не скользят ли подошвы, и вообще вёл себя так, будто вышел на воскресную прогулку, а не в горы, где разреженный воздух режет лёгкие.
— Граф! — окликнул он, обернувшись. — Ты бы ещё слугу своего в заплечный мешок посадил. Или этот твой... Вернер. Где он, кстати? Небось внизу сидит, чай пьёт, за тебя молится?
Лебединский поправил шапку-пагоду, которая и правда смотрелась на нём нелепо.
— Вернер в замке. И молиться ему некогда, он книги читает. Не то что ты, деревенский невежда.
Арам захохотал и тут же перевёл взгляд на Себастьяна, закутанного в платок так, что видны были только глаза и кончик носа.
— А ты, отец? Ты вообще в этом коконе не перегреешься? Тут, знаешь ли, идти надо, а не в бане сидеть.
Себастьян промолчал. Только поправил платок.
— Он мудрый, — сказал Ганс. — А ты — глупец. В горах сначала мёрзнут руки, потом ноги, потом уши. Уши, Арам. Ты про уши подумал?