Ганс стоял, ошеломлённый и потерянный. Он пытался ухватиться за хоть что-то знакомое, но всё в этом пространстве оказалось за пределами его знаний и понимания. Врата мудрости действительно открылись перед ним, но что за ними скрывалось, он пока не мог даже представить.
Глава 12. Компаньон
Да, сегодняшний день готовился свести меня с ума. Сон окончательно растворился. В голове осталось ощущение будто кто-то прибил там целую кучу полок и на них разом шелестят тысячи книг. Чья-то невидимая рука листает страницы и пытается достучаться до меня. И вдруг, в этом потоке знаний, всплыло озарение: я знаю, кто мой собеседник.
Я снова увидела своего отца в старом вольтеровском кресле возле окна. Незадолго до смерти, предчувствуя скорый конец, он поделился частью своего мира, сокровищами, которые запер ото всех. В отцовском кабинете загородного дома всегда царила тишина, особая, выдержанная, как дорогой коньяк в хрустальном графине. Её нарушал лишь мягкий скрип кожи его кресла. Осенний свет, в потоке которого переливались тысячу пылинок, резал комнату пополам, выхватывая из полумрака завитки сигаретного дыма и золото корешков на полках.
— Алла, — и он закашлялся. Голос у отца был негромкий, но в нём всегда чувствовалась стальная нить. — Подойди, сегодня чудесный день.
—Папочка, тебе давно запретили курить.
—кто в этом мире мне может что-то запретить, Когда в своей книге жизни я сейчас читаю эпилог. Он как всегда улыбнулся.
Я остановившись у края его массивного стола. Он не смотрел на меня, его взгляд скользил по идеальному строю книг в тёмно-вишнёвых переплётах — академических изданий, партийной классики. Эта витрина безупречной советской интеллигентности присутствовала в каждом порядочном доме.
— Библиотека образцового гражданина, — произнёс он, и в его интонации промелькнула тончайшая, едва уловимая, но для меня кристально ясная нота иронии. Он приподнялся, и его длинные пальцы нажали на незаметную глазу кнопку в резьбе книжного шкафа. Деревянный блок бесшумно отъехал в сторону, как потайная дверь в готическом романе. За ним открылась неглубокая ниша, в которой можно было заметить несколько книг в потрёпанных кожаных переплётах. Они лежали там, как чужие паспорта или тайные досье.
Отец вытащил верхний том.
— Вот где мои настоящие диссертации, Аллочка. — Он провёл ладонью по обложке, будто гладил ребёнка по голове. — Их не защитишь в учёном совете. Такое не примут к публикации в «Науке». В них… в них ответы на вопросы, которые наша официальная наука боится даже задать.
Я молча протянула руку, коснулась сухого переплёта.
— Это опасно? — спросила я тихо.
Он усмехнулся, в его губах я увидела горькую усталость человека, который слишком много знает и слишком долго живёт в молчании.
— Нет, книги не опасны. Опасна глупость. Эти трактаты для того, чтобы думать. Чтобы понимать, что мир сложнее, чем его рисуют в школьных учебниках и газетах. Посмотри…
Он открыл тяжёлую крышку, и сладковатый грибной запах ударил в нос. Палец отца лёг под строку выцветших готических букв.
— Вот, видишь? «Тот, кто хочет узнать суть вызова, должен быть готов заглянуть в бездну». Это не метафора религиозного ужаса. Это констатация. Как инструкция к микроскопу: чтобы увидеть микроб, нужно навести объектив. Просто здесь объектив наводят на другие… материи. И знаешь, кто чаще всего смотрит в этот окуляр? — Он перелистнул несколько страниц. — Не инквизиторы. А художники. Поэты. Странники. Врачи у постели умирающего. Ты понимаешь парадокс? Те, кого мы с детства учим считать силами мрака, покровительствуют именно тем, кто пытается освещать темноту.
Он замолчал, глядя на меня поверх очков.
— Я даю тебе ключ. Но дверь открывать тебе. Или не открывать. Это будет только твой выбор.
Я таким и запомнила отца. Он закрыл книгу. Закрыл потайную дверцу в шкафу. И снова стал учёным в вольтеровском кресле, заваленном советскими бумагами. Запретные знания казалось парадоксальным, почти абсурдным. Как те, кого мы привыкли ассоциировать с хаосом и разрушением, могут оберегать тех, кто стремится творить, исследовать, исцелять?
Однако, перечитывая древние тексты демонологии, я поняла, что в этом есть своя логика. Артисты и писатели, подобно путникам между мирами, касаются тьмы человеческой души, извлекая её на свет и трансформируя в искусство. Возможно, сущности из нижнего мира видят в этом акт очищения или особую форму общения с ними.