Аимус кашлянул в голове.
— Спроси у неё, где она берёт такую уверенность. Мне бы пригодилось.
Ганслер передал вопрос. Бейлис улыбнулась уголками губ, чуть хищно, но по-доброму.
— Скажи своему демону: уверенность приходит, когда перестаёшь ждать одобрения. Я здесь, потому что я выбрала быть здесь, никого не спрашивая. И плевать, кто что думает.
— Она права, — сказал Аимус. — Удивительная женщина.
— Он говорит, что вы красивая. Он вообще романтик.
Бейлис расхохоталась. Хвост заходил ходуном.
— Романтик-демон. Это что-то новое. Ладно, граф, давай выпьем за романтиков. За тех, кто ищет и не сдаётся.
Они чокнулись. Напиток обжёг горло, но Ганслер уже привык.
— Знаешь, — сказал он, — я тоже искал. Всю жизнь. Искал истину, искал ответы. Думал, найду в книгах, в спорах, в путешествиях. А нашёл… — он запнулся.
— Что?
— Друга. В собственной голове. Который орёт на меня, когда я делаю глупости. И переживает, когда мне страшно.
Бейлис смотрела на него долго. Потом протянула руку через стол и коснулась его запястья.
— Это дорогого стоит, — сказала она тихо. — Таких друзей не бросают. И они не бросают.
— Я уже в этом успел убедиться. И мы бы не сидели сейчас вот так.
— Так это же здорово. Тогда ещё по одной?
— Давай.
Они пили до полуночи. Говорили о времени, о пространстве, о том, как трудно жить в мире, где все хотят тебя переделать. Бейлис рассказывала о Лондоне, о туманах, о том, как разрезала ножом в клочья свой первый кринолин. Ганслер — о Кракове, о сожжённых книгах, о птичке, от которой избавлялся много лет, не понимая истинной сути.
— Может, хватит говорить? — вдруг сказала она, глядя ему прямо в глаза.
Бейлис встала, взяла его за руку и повела куда-то вглубь бара. Где-то за углом, в неприметной нише, она прижала ладонь к стене — и та бесшумно отъехала в сторону.
Они вошли в небольшую уютную комнату. Тусклое освещение падало на биоэнергетическое ложе, которое мерцало и переливалось, приглашая посетителей.
— Ложись, — сказала Бейлис.
Ганслер был слишком возбуждён, чтобы отказаться. Ложе приняло его тело, утопило в себе, сняло усталость, боль, напряжение. И разбудило что-то другое, что спало глубоко внутри.
Она села сверху.
Её тело светилось в полумраке. Округлости грудей горели призрачным светом, кожа переливалась перламутром, шипы вдоль скул отливали синим. Она наклонилась, и Ганслер почувствовал тёплое дыхание на своей шее. А потом язык раздвинул его губы.
Он проник ему в рот глубоко, обвился вокруг его языка, заставил выгнуться дугой. Это сводило с ума. Она целовала его так, как будто пила и не могла напиться.
— Ты… — выдохнул он.
— Молчи.
Её хвост скользнул по его ноге.
«Какой же он мягкий, тёплый и невероятно чувствительный», — где-то пронеслось в голове у графа. Он обвился вокруг бедра, сжался, разжался, пополз выше. Ганслер задохнулся от удивления.
— Это…
— Сегодня я твоя.
Острые шипы коснулись его щеки, но не больно. Они опасно дразнили и возбуждали. Он чувствовал каждую точку касания, каждый миллиметр, где её кожа встречалась с его. Хвост тем временем нашёл то, что искал, и Ганслер выгнулся, вцепившись пальцами в ложе.
— Бейлис…
— Доверься мне.
Она двигалась медленно, плавно, как вода. Хвост работал в такт, то сжимаясь, то ослабляя хватку, доводя до исступления. Её язык снова проник в его рот, и он понял, что тонет. Тонет в этой женщине. Теперь он понимал, для чего этот хвост, который вытворял такое, о чём он даже мечтать не мог.
— Ещё, — закричал он.
— А ты жадный, граф.
— С тобой — да.
Она усмехнулась и ускорилась. Хвост задвигался быстрее, шипы провели по его шее, оставляя лёгкие, сладкие царапины.
Он рухнул со сладким стоном, в котором смешалось её имя и ещё что-то тёмное, запретное, что он познал впервые.
Она легла рядом, тяжело дыша. Хвост всё ещё лежал на его бедре, лениво подрагивая.
— Ну как? — спросила она.
Ганслер не мог говорить.
— Это было…
— Знаю. — Она улыбнулась. — Ты тоже ничего, граф, для первого раза с мутанткой.
— Никакая ты не мутантка. Ты — совершенство.
— Ого, я ты романтик. Даже после такого.
— До этого дня я был философом. Теперь уже не знаю, кто я.
— Смелый мужчина, кто попробовал жизнь по-настоящему.
Он повернул голову и посмотрел на неё. Шипы на скулах мерцали в темноте, хвост лениво обвивал его ногу, глаза светились сытостью и нежностью.
— Я не забуду тебя, — сказал он.
— И не надо. — Она коснулась его губ пальцем. — Я люблю, когда меня помнят.
Аимус молчал. Впервые за долгое время — молчал. И это молчание было самым правильным, что он мог сейчас сделать.