Он сделал небольшую паузу, а затем продолжил:
— Давайте устроимся в ближайшем кафе и выпьем по чашечке кофе... Хотя знаете что? Давайте лучше чай. Я люблю зелёный, но крепкий. А ещё лучше — мате.
Его слова отозвались во мне какой-то теплотой.
— Погодите, но вы даже не зашли в магазин. Вероятно, спешили сюда, раз вас не остановил проливной дождь.
— Да, вы правы, — ответил он, немного задумавшись. — Я действительно шёл с определённой целью к Бертинскому.
— Тогда давайте всё-таки зайдём в лавку, — предложила я.
Он улыбнулся, открыл дверь и пропустил меня вперёд. Звякнул дверной колокольчик, и нас окутал уютный аромат старинных вещей.
"Ага, молодые люди! Ну вот, я и вижу вас вместе," — сказал Арнольд Витольдович, его глаза озарились светом, а в уголках разлились золотые лучики.
В голове мелькнуло: старик ведь что-то знал… но что?
Он сразу же подошёл к зеркалу и, не теряя времени, пригласил моего спутника осмотреть вещь, как будто был уверен, что тот купит древний артефакт.
— Ну что, Андрей Викторович, надумали купить прелестное дополнение к вашему интерьеру? — спросил он с лёгкой улыбкой.
— Определённо, Арнольд Витольдович. Беру. Я пришёл сюда именно за этим, — ответил архитектор уверенно.
— Знаю, мой друг, — загадочно произнёс антиквар. — И оно вас давно дожидается. Эх, всё не случайно, не случайно!
Он многозначительно подмигнул мне, а я, немного смутившись, подумала:
— Ага, значит, его зовут Андрей. Как давно мне нравится это имя... Наверное, я могла бы слушать его мелодичное произношение бесконечно.
Что-то тёплое разливалось по моей шее и опускалось в середину груди.
Зеркало оказалось довольно тяжёлым, и Бертинский, немного удивив меня, с лёгкостью молодого парня упаковал его. Сначала он завернул старинный предмет в мягкую плёнку, а затем в картон и ловко обвязал липкой лентой. Немного повозившись, Андрей засунул зеркало в багажник тёмно-синего минивэна.
— Ну вот, готово. Теперь айда в кафе, — он вставил ключ в замок зажигания и заиграл лёгкий фокстрот.
-Ого, да он любитель винтажных штучек, как же это мило....
Я всегда обожала это уютное заведение в центре нашего городка, в самом его сердце, на пешеходной улице. И, что удивительно, Андрей выбрал именно его. В помещении практически никого не было.
— А давай сядем возле окна и будем наблюдать за потоками дождя, — предложила я. — Это так здорово — потягивать горячий чай и смотреть на стихию, которая не может до тебя добраться.
Я осмелился заказать нам горячий бульон и по креманке взбитых сливок с черникой. — Здорово! Да ты просто волшебник, наверное, читаешь мысли у меня в голове — улыбнулась я. — Не откажусь от такой вкуснятины.
Мы наслаждались тишиной уютного местечка, а ненавязчивая лёгкая музыка добавляла нотку романтичности к нашей неожиданной встрече.
Он посмотрел на меня и сказал:
— Не могу понять, почему ты так располагаешь к откровенности. Ведь я всегда очень сдержан и холоден с людьми. Меня даже иногда называют нелюдимым. Я редко делюсь своими планами.
Он на мгновение замолчал, будто подбирая слова, и продолжил:
— Но рядом с тобой я ощущаю какой-то покой, будто мы добрые старые друзья и когда-то уже встречались. Только вот где — загадка.
— Возможно, ты посмеёшься надо мной или посчитаешь глупцом, или сказочником, — продолжил он с лёгкой иронией, — Но, когда я оказался у Бертинского, я увидел в зеркале женщину, стоящую за спиной моего отражения. Юная, с грустными умными глазами. И всё равно в ней я узнал тебя, как только увидел. Конечно, ты зрелая женщина, но взгляд всё тот же и черты лица.
Ты просто как будто немного устала, больше пережила и приобрела огромный жизненный опыт.
Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями, и продолжил:
— А потом мне приснился странный сон, где она пыталась что-то мне сказать. И мне даже показалось, что ей нужна помощь. Бред, конечно, но события последней недели вообще удивляют меня. А встреча с тобой... даёт понять, что всё это, возможно, не случайно.
Глава 4. Лебединский
До войны Ганслер Лебединский служил образцом юного вдохновения. Учёба в Варшавской консерватории открывала ему двери в блестящее будущее. Талантливый пианист, подававший большие надежды. Его выступления на сцене вызывали овации у публики, а преподаватели пророчили ему мировую славу. Ганс болел музыкой: его пальцы с удивительной лёгкостью скользили по клавишам. В этих движениях просматривалось большее, чем человеческое.