—Твой наряд вызовет бунт на корабле раньше, чем мы выйдем из фарватера. Матросы шепчутся, что ты околдовала капитана.
Жанна не обернулась.
— Пусть шепчутся. Их работа – тянуть канаты, а не обсуждать гостей.
— Дорогая, — не унимался супруг, —Ты специально дразнишь меня? Чтобы каждый мужчина на этом корабле, включая юнг, видел твои бёдра, обтянутые чёртовыми штанами? Чтобы они гадали, что скрывают эти проклятые сапоги?
Жанна выпрямила спину, чувствуя, как закипает от его тона.
— Я одета для дела, а не для ублажения твоего самолюбия, Ганс. Или ты предпочел бы хрупкую куклу, которая будет ждать в паланкине?
— Моё самолюбие, — он, наклонился так близко, что она ощутила тепло его дыхания, — требует, чтобы единственным мужчиной, который гадает, что под этой тканью, был я. А твой практичный наряд, дорогая, сводит с ума и лишает всякой практичности.
— Значит, проблема не в брюках, — она не отступила ни на дюйм, её глаза сверкали вызовом, — а в твоей невозможности совладать с ревностью.
— Ты — моя. И эта дерзость… — Его взгляд скользнул по её губам. — Она принадлежит мне. И когда мы спустимся в каюту, я напомню тебе об этом.
В его глазах вспыхнуло что-то тёмное и страстное.
— Они видят женщину, которую я хочу при всех оттащить в каюту и снять с неё эту… эту дерзость...
Воздух между ними наэлектризовался. Гнев смешивался с желанием.
— Попробуй, — выдохнула Жанна, и её губы призывно приподнялись. — Но сначала догони. Капитанша, как ты заметил, не собирается просто подчиняться приказам.
Он засмеялся.
— О, ты будешь подчиняться. Но не приказам. И это будет твой выбор.
Он отступил на шаг, окидывая её пламенеющим взглядом с головы до ног.
—Я люблю тебя, Жанна. Ты права и вольна поступать, как захочешь. Но помни: когда мы сойдём на берег в Индии, первое, что я найду, будет не гиды и не карты. Это будет самая прочная, самая широкая кровать, которую только можно достать в этой стране. И наш спор получит… очень предметное продолжение.
Она ещё не успела найти достойный ответ, когда он резко выпрямился, и его лицо снова стало непроницаемой маской аристократа.
— Капитан просил нас к ужину.
Он ушёл, оставив её одну с бешено колотящимся сердцем, а соленый ветер заиграл в перьях её невообразимой шляпки.
Путешествие превратилось для Жанны и Ганса в поле битвы и горячий медовый месяц одновременно.
Жанна открывала для себя прелести простой еды. Особой удачей считалась свежая рыба, и именно на камбузе дама решила завоевать своё первое морское пространство. Её появление среди медных котлов и вяленой трески вызвало очередной взрыв удивления.
— Мадам де Монфор с ножом для потрошения? — пробормотал молодой матрос, зачарованно наблюдая, как её тонкие пальцы, непривычные к такой работе, тем не менее ловко справлялись с серебристой чешуёй. — Зрелище, достойное короля.
Жанна отбросила прядь рыжих волос, оставив на щеке блестящий след.
— Всему можно научиться, —слова скользнули через плечо, — Особенно если не намерена всю дорогу томиться в каюте.
Ганс, стоявший в дверном проёме, всё слышал. Он молча наблюдал, как его жена, в простом переднике поверх брюк, завоёвывает сердца экипажа, одного за другим. В его глазах плескалось неоднозначное море: гордость, досада и непонятная ревность, разбавленная удивлением.
Вечерами мадам де Монфор забирала души экипажа. Её голос плыл над скрипом снастей, унося моряков в далёкие портовые таверны и забытые деревенские дома. Пожилой боцман украдкой смахивал слезу, юнга вспоминал девушку, которая обещала ждать. А Ганс стоял в тени, и каждый вздох, украденный у него, заставлял его нервничать.
Однажды, после её выступления, старый капитан Женкинс подошёл к леди, глаза его светились неподдельным восторгом.
— Ваш голос, мадам, — настоящая песнь сирены. Хотите узнать, как звёзды ведут корабли?
Следующие несколько дней Жанна пропадала на мостике, перебирала карты и вертела астролябию. Она впитывала знания с жадностью, от которой старый морской волк молодел на глазах.
— Вы лишаете меня любимой жены, капитан, — как-то вечером сказал Ганс, застав их за изучением навигации.
— Напротив, граф, — парировал Женкинс, — я дарю вам ценного союзника, который не заблудится даже в самом тёмном море.
Когда в каюте супругов захлопнула дверь, Ганс прижал жену к холодному дереву и закрыл губы поцелуем. Напряжение между ними наконец лопнуло.
— Ты решила покорить весь экипаж? — спросил Ганс, не глядя на её безупречные плечи и грудь. — Сперва их глаза, потом их души, теперь их ремесло. Что дальше? Будешь стоять у штурвала?