— Я учусь жить, Ганс. Не просто перемещаться из точки А в точку Б, пока ты пишешь свои фантазии в каюте.
— А я — нет? — он резко обернулся. — Мои фантазии, как ты их называешь, кормят нас и везут к твоим виманам. Или ты предпочла бы слушать байки матросов у корабельной печи?
Она шагнула к нему, и в качающемся свете лампы её безупречные бёдра смогли бы свести с ума любого.
— Я предпочитаю действовать. —она оседлала мужа как дикая кобылица.—А не наблюдать со стороны. Даже за тобой. Этот браслет… — её взгляд скользнул по таинственному украшению. — Ты прячешь за ним больше, чем за семью печатями. Почему?
Он схватил её за руку, проведя своей по золотистым волоскам чуть ниже её живота.
— Потому что некоторые двери, раз открыв, уже не затворишь, — его голос стал низким и густым. — И некоторые огни, если разожжёшь, сожгут всё дотла. Не торопись, Жанна. Ты мне нужна больше всех загадок на свете.
Их дыхание смешалось в тесной каюте, покачивающейся в ритме океана. Вызов висел в воздухе, как немой вопрос, пока ещё не нашедший ответа.
На палубе, под холодными звёздами, которые она уже научилась читать, супруги находили хрупкое перемирие. Однажды, наблюдая, как дельфины рассекают фосфоресцирующую воду, Ганс загадочно улыбнулся, вспоминая планету-океан:
— Иногда мне кажется, мы плывём не в Индию, а на край света.
Жанна не ответила. Она просто взяла его руку, и её пальцы легонько коснулись холодного металла браслета. Молчание между ними было громче любых слов. Путь продолжался. И вскоре путешественники увидели берег.
Порт утопал в криках торговцев и скрипе швартующихся кораблей.
Кочин пропитался густым коктейлем из перца, соли и гниющих водорослей. После морского ветра он ударил в голову, как хмельной напиток. Жанна, ступив на причал, вдохнула его полной грудью, и в глазах её вспыхнул огонь авантюризма.
Их временное пристанище в резиденции Ост-Индской компании удивило не менее, чем бушующее море, будто кто-то европейский порядок натянул на тропическое буйство, как тесный камзол. Ганс сразу заперся с бумагами в кабинете. Чернила расплывались на сыроватой бумаге, мысли путались. Его отвлекал аромат сада, доносившийся через открытые створки, и тихий голос Жанны внизу. Она кружилась и напевала знакомый мотив.
Она не просто гуляла. Она пела оду буйству красок. Её смех, задающий вопрос садовнику на ломаном английском, её пальцы, осторожно касающиеся лепестка неизвестного ей цветка – каждый звук, каждый жест сводил его с ума. Он вставал из-за стола, подходил к окну и наблюдал, как её яркое платье мелькает среди зелени, как солнце играет в её распущенных волосах. И чувствовал, как тихое бешенство и невыносимое влечение скручиваются внутри в тугой узел.
Вечером на террасе, залитой светом фонарей и гулом цикад, на столе стояли бокалы с терпким вином.
Жанна, откинувшись в плетёном кресле, смотрела на чужие звёзды.
— Здесь даже они выглядят дерзко, — сказала она задумчиво.
Ганс отложил перо. Браслет на его запястье тускло блеснул в свете свечи.
— Ты не забыла своё обещание, Жанна?
Она повернула к нему лицо. В её глазах отражался огонёк пламени. Рука тихо коснулась крохотных туфелек, поднялась выше, откидывая шёлковый подол. Колени медленно раздвинулись, раскрывая вход в горячую бухту.Тонкие пальчики погладили нежный золотистый пушок. Крохотный ноготок скользнул внутрь ненасытной влаги.
Он резко встал, и кресло с грохотом отъехало назад.
Опустился на колени, расстегнул застёжку и поцеловал крохотную стопу. Его губы поднимались выше, оставляя горячие поцелуи на коленях. А после его настойчивый язык ощутил вкус обжигающий лавы. Она тихо простонала, приглашая его всё настойчивее и глубже.
Потом он схватил её на руки и положил на стол. Бокал покатился и разбился об пол террасы.
Он вошёл в неё резко, глубоко, заполнив собой всё пространство. Она задохнулась, её ногти вонзились ему в шею. Движения их тел были жёсткими, отрывистыми и всё более настойчивыми. Стук по каменным плитам террасы бил в такт их немому танцу. Она кусала ему губу, он отвечал, хватая её за волосы, откидывая голову назад.
Вечер на террасе застыл в густых, медовых сумерках. Свет фонарей походил на расплавленное золото, разлитое в потемневшем воздухе. Цикады звенели где-то в гуще сада, и эти щелчки были похожи на тиканье невидимых часов, отмеряющих последние секунды до чего-то неотвратимого. На разбитом бокале блестели капли рубинового вина.