— Значит, браслет откроет тебе дорогу обратно, — сказала она тихо, почти шёпотом.
Ганс улыбнулся, его рука слегка погладила её.
— Да, Жанна. Этот браслет теперь неразрывно связывает меня с тем миром. Шамбала дала мне знания, но в ней не было самого главного — тебя. Ничего не заменит твою любовь.
Глава 24. Катрина
Мы здесь чужие, ворвавшиеся в нечто первозданное, нарушившие тишину, которая веками не знала нашего присутствия. Это странное чувство — быть лишним, ненужным в этом месте — всё сильнее закрадывается в мысли, как только мы делаем шаг вперёд. А вокруг — девственная чистота, она своим спокойствием не выталкивает, но заставляет остановиться, замереть, извиниться за своё вторжение. Под сапогами Андрея хрустят ветки. Тишина какая... Не слышно клаксонов и бесконечного нытья мегаполиса.
Пение птиц… Боже, какое оно насыщенное! Каждая нота, каждый перелив, кажется, проникает в самую глубину, оседает в ушах, оставляя там не просто звук, а целую гармонию. Никогда прежде я не слышала ничего подобного. Это пение густое, оно не просто музыка, а сама природа, живущая здесь, в этом мире, не в нашем мире. И страшно до чёртиков. До безобразия. Подходим ближе. За оградой — массивный замок, ошеломляющий своей готической красотой. Острые шпили устремлены в серое небо и настойчиво пытаются пробить облака. На камне следы времени: дождь и ветер оставили свой почерк, но он только придаёт величие этому грандиозному строению. Тёмные окна, глубокие, как глаза, скрывающие чьи-то судьбы. Замок смотрит на нас — нет, не враждебно, изучающе, осторожно трогая наши мысли и намерения.
Андрей повернулся ко мне, и его внимательные глаза спрашивали, всё ли в порядке. Они изучали, стараясь читать не только мой взгляд, но и что-то глубже, что я так тщательно пыталась скрыть. И всё-таки я никак не могу привыкнуть к его костюму другой эпохи, но волнующим до глубины. Эти манжеты, строгий ворот, линии, подчёркивающие его фигуру, — всё это, вместо того чтобы отдалять, наоборот, делает его ближе, роднее. А может, всё дело во мне? Может, именно эта канувшая в лету атмосфера будоражит воображение, разжигает что-то новое, чего я раньше не замечала?
Он волнуется обо мне, я это вижу. Каждое его движение говорит о заботе, каждая пауза, которую он делает, — это попытка прочитать, что происходит в моей душе. Но я не хочу тревожить его. Пусть ему кажется, что всё в порядке. Пусть он не знает, что внутри, чуть ниже рёбер, где-то в самой сердцевине, сидит этот странный тихий ужас. Он не давит, не забирает воздух, но щекочет изнутри, цепляясь за рёбра, и этим делает себя заметнее, пронзительнее.
Я ловлю себя на мысли, что люблю его ещё больше за эту заботу, за эту способность быть рядом так, как будто он моё продолжение. Люблю до безобразия, до боли. И этот момент, где мы так странно вписываемся в декорации прошлого, кажется мне таким хрупким, что я боюсь дышать громче.
Массивные ворота почему-то не заперты. Это само по себе уже настораживает, но что-то ещё, едва уловимое, заставляет сердце сжаться. Запустение. Оно здесь, но не кричащее, а какое-то приглушённое, скрытое. Ворота чуть скрипят, открываясь, и этот звук лишь усиливает ощущение, что здесь не всё так, как должно быть. Тонкий слой грязи на дорожках. Сколько же их не чистили? Думаю, всего несколько месяцев, но этого времени хватило, чтобы место стало забытым. Кусты, раскинувшиеся по сторонам, хоть и потеряли свою прежнюю строгость, всё ещё хранят намёк на былую величественность — стоит лишь приложить немного усилий, чтобы оживить их.
Но воздух. Воздух тяжёлый, напряжённый, наполнен чем-то невидимым. Он давит, кусает, проникает прямо под кожу. Кажется, что это напряжение висит вокруг — вроде и нет его, но ощутимо, как набегающий прилив. Голова начинает сдавливать боль, точка где-то над бровями неприятно пульсирует. Боль захватывает внимание. Это место само требует, чтобы ты чувствовал его. Кажется, ещё немного, и мигрень настигнет меня. Только этого не хватало.
Я останавливаюсь, тянусь к сумке, мысленно благодаря себя за привычку всегда носить с собой таблетки. Крохотные упаковки лежат у меня дома в прикроватной тумбочке, на работе, в каждой сумке. Это моя личная оборона. Но сейчас они кажутся просто мерой спасения от мёртвой тишины.
И всё-таки я делаю шаг вперёд, чувствуя, что что-то здесь уже случилось. Или вот-вот случится.
Вдруг в глубине дома послышались странные звуки — шуршание, скрипы, какая-то мелкая возня. Возможно, это мыши или птица, нечаянно залетевшая сюда. А ведь внутри всё кажется чистым. Перед нами открывается огромная гостиная — сияющие хрустальные люстры, множество скульптур, изящных и величественных. Что-то в этом интерьере вызывает неуловимое ощущение знакомого, но память ускользает, оставляя меня лишь с зыбким чувством дежавю. Глаза лихорадочно скользят по всему вокруг. Какое великолепие! Тишина настораживает, даже пугает. И вдруг мы слышим шаги. Кто-то медленно и неторопливо шаркает по мраморным плитам. Через мгновение из полумрака выходит мужчина. Его возраст — около семидесяти, если судить по согбенной фигуре и усталым движениям. Вытянутое лицо, изборождённое глубокими морщинами, говорит о годах тяжёлого труда. Камзол слуги давно не видел щётки, да и сам он, мне показалось, устал до невозможности.