— Мы хотели бы увидеть Катрину, — произнесла я. Старик, ничего не сказав, направился к лестнице, жестом приглашая нас следовать за ним.
Наверху мы оказались в спальне, которая поразила нас своим величием и убранством. Высокие потолки, массивная кровать с резным подголовником, подушки, создающие ощущение мифических облаков — комната застыла в моменте, хранящем кадры старого кинофильма. На кровати, среди подушек, лежала девушка.
Моё дыхание перехватило. Я смотрела на неё и видела себя — своё лицо, свои черты, но не те, что я привыкла видеть сейчас, а те, которые были у меня в шестнадцать или семнадцать лет. В её образе пробежала моя юность, мои надежды, моя наивная вера в доброту окружающего мира. Это странное, болезненное ощущение ударило меня, как разряд, но я сдержалась, не произнеся ни слова. Андрей, заметив сходство, сначала смотрел на неё, потом на меня, но молчал.
Рядом с кроватью на столике я заметила несколько странных пузырьков. Прозрачное содержимое, с лёгким золотистым оттенком, как настой одуванчика. Мелькнула мысль: "Туберкулёз такими средствами вылечить невозможно." Но я отвлеклась от склянок. Взгляд скользнул по Катрине.
Её румянец на щеках пылал так, будто это была её последняя попытка согреть умирающее тело. Глаза блестели непривычным, болезненным светом, а бледная кожа меня совсем напугала. Шикарные локоны каштанового цвета разметались по подушке, как печать мимолётной красоты, которую болезнь собиралась стереть.
Я говорила по-польски сносно, но не идеально. Андрей же не знал языка совсем. Но Катрина, похоже, понимала нас без лишних слов. Я наконец нарушила паузу:
— Девочка моя, мы не будем ничего объяснять. Ты и сама всё понимаешь. Ещё несколько дней — и будет поздно.
Голос мой звучал твёрдо, но в душе бурлили сомнения. Я приняла решение внезапно, импульсивно, не советуясь с Андреем. Время подгоняло, не давая секунды на раздумья. Лишь спустя долгие годы, вспоминая тот момент, я вновь и вновь спрашивала себя: "Что тогда мною двигало?" И всё же — то, что произошло, уже нельзя изменить.
Катрина посмотрела на нас, будто собираясь сделать какой-то выбор. Я проследила за её глазами и увидела, как она узнала Андрея. Подле стояло зеркало, оно ну ничуть не изменилось. Я осмелилась предположить, что оно должно сиять новизной, без трещин и изъянов. Но нет, оно выглядело абсолютно так же, как и на нашей мансарде.
Почему нас не выбросило из него, когда мы вошли в этот мир? Вместо этого нас перенесло за ограду. Эти зеркала явно не подчинялись законам, привычным для нашего понимания. И где-то в глубине я предположила, что нарушение связано с тем, что в зеркало вошли двое, тогда как оно, возможно, предполагало принять лишь одного путешественника. Это вызвало сбой темпорального скачка. Но это были лишь мои догадки, необъяснимые и пугающие. Тогда я ещё не осознавала, насколько правдивыми они окажутся.
Не обращая внимания на больную, я твёрдо сказала Андрею, стараясь говорить решительно, чтобы ни он, ни я сама не усомнились в этом.
— Ну что, будем с ней делать? Она едва стоит на ногах, а может, и вовсе идти не сможет.
— Я понесу её. Тем более что зеркало рядом, переход будет быстрым, — ответил он незамедлительно. — Вот только неизвестно, куда нас выбросит, но медлить нельзя.
Он подошёл к Катрине, быстро, но остановился. Она вздохнула от неожиданности. Кажется, он понял: перед уходом ей нужно взять с собой что-то важное, что-то, без чего она не сможет уйти из этих стен. Возможно, это были её дорогие сердцу вещи, напоминания о тех, кого она уже потеряла.
Я взглянула на него, выдерживая паузу. Мой тон стал строгим, деловым:
— Я спущусь к Збышеку. Пусть соберёт дорожную сумку. Скажу ему, что мы везём её в Варшаву, в больницу, к лучшему доктору.
Старик оживился, когда я объяснила ему наш план. Его лицо осветилось слабой надеждой:
— Да, моя милая девочка, — повторял он, укладывая вещи. — Возможно, её вылечат в Варшаве. А когда она вернётся, я приведу замок в порядок, найму новых слуг. Люди перестанут бояться болезни, и мы сможем снова наполнить это место жизнью. Сейчас соберу всё самое необходимое.
Я не стала его разубеждать, чтобы не расстраивать. Он собирал вещи торопливо, но с трогательной заботой: немного еды, пару платьев, тёплую зимнюю накидку. Казалось, он искал в этом своё маленькое участие в спасении. Всё это мы приняли без возражений, чтобы его сердце осталось спокойным.
Я поднялась наверх. Катрина лежала, слабая, но следила за моими движениями глазами. Я подошла ближе, снова стараясь говорить сдержанно, по-деловому:
— Что бы ты хотела взять с собой? Только немного.