Она закрыла глаза, кажется, пытаясь собраться с силами, затем тихим голосом сказала:
— Медальон. Медальон моей матери… он лежит в гостиной, в красном комоде.
Я кивнула и вышла, спустившись вглубь дома. Искала глазами комод и вдруг испытала странное ощущение дежавю, будто я уже видела всё это. Мои шаги остановились, когда я заметила на комоде небольшую фигурку птицы. И тут мне стало жарко — пазл сложился мгновенно. Эта птичка… она была моей. Моей птичкой.
— Чёрт возьми, — выдохнула я, не веря. — Это замок Лебединского. Да это же Катажина Лебединская!!!
Это всё меняет. Если она когда-нибудь вернётся, нужно, чтобы её дом встретил теплом и порядком. А если нет — он всё равно должен остаться в достойном состоянии, чтобы сохранить её историю, её след в этих стенах. Но Катрина, несмотря на всю серьёзность момента, была слишком молода, чтобы принимать такие решения. Её внимание, как мне показалось, притягивали стопки толстых тетрадей и рукописей, а не заботы о содержании замка. Она напоминала мне саму себя в юности — беспечная, доверчивая, уверенная в доброте и бескорыстии. Мы как две страницы одной книги: первая — начало, полное надежд, а последняя — эпилог, подводящий черту.
— Не переживай, — сказала я с лёгкой улыбкой, пытаясь оставить ей хоть каплю спокойствия. — Я сама обо всём позабочусь. Ты слишком слаба для этого сейчас. Самое главное — вернуться назад в мой мир, а там мы уже с Андреем решим, что с этим всем делать. Да-да, я рассуждала именно как Скарлетт О’Хара: лучше я подумаю об этом завтра.
Сумка с платьями и дорожной одеждой Катрины стояла собранной. Но её взгляд метался куда-то мимо меня, и она вдруг прошептала:
— Рукописи… мои рукописи…
Ах, вот оно что! Ещё одна писательница. Я прекрасно понимала её стремление — оно перекликалось с моим собственным. Я слегка усмехнулась, на мгновение ощутив, как что-то общее проскользнуло между нами.
— Ладно, не беспокойся. Захвачу.
Я достала большую пластиковую сумку, предусмотрительно захваченную именно для таких непредвиденных случаев, и быстро сложила в неё все записи, что оказались под рукой. Всё творчество молодой писательницы уместилось в этом вместительном, но столь банальном на вид хозяйственном мешке.
— Андрей, бери её на руки. Выдвигаемся.
Он подошёл без промедления и легко поднял Катрину, как будто она ничего не весила. Девушка прижалась к нему, обессиленная, доверяя свои последние силы его плечу. И почему-то это движение всколыхнуло во мне волну дикого чувства — ревности, грусти, чего-то, от чего на секунду стало горько. Она была юной, свежей, даже сейчас, умирающей. А я? Я, с моим опытом, силой, самостоятельностью... Я слишком зрелая. И взрослая до чёртиков.
"Сейчас не время", — жёстко оборвала я себя, встряхнув головой, чтобы прогнать ненужные мысли.
Я подошла к зеркалу, приложила кольцо к знакомой выпуклости на раме, и его поверхность тут же подёрнулась рябью.
Андрей, закинув на плечи тяжёлый рюкзак и держа Катрину на руках, быстро шагнул вперёд. Его фигура исчезла, растворившись в зыбком сиянии.
Я задержалась на мгновение. Собрала оставшиеся сумки, оглядела комнату — такую пустую, пропитанную безнадёжностью, оставшуюся немым свидетелем всего произошедшего. И, глубоко вдохнув, шагнула следом.
Слава богу, Андрею повезло, и он оказался сразу на мансарде. Мне же, напротив, судьба подкинула испытание: я вылетела за город и оказалась на просёлочной дороге. Но это не столь важно. Главное — как можно скорее что-то предпринять, чтобы не стало ещё хуже. Об этом я боялась даже думать. "Доеду на такси, на попутках — неважно, как. Лишь бы не терять времени."
Мой мозг работал как шестерёнки неутомимой машины, подгоняемые густой, вязкой смазкой. Первое: Катрину нужно показать доктору. Но как? У неё нет документов, да и сама история… Кто поверит? Наши россказни скорее сойдут за сюжет для психушки, чем за реальность. Эти вопросы вертелись в голове, как разгоняющийся волчок. Но я успокаивала себя: "Что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем."
И тут в памяти всплыла знакомая докторша — Ольга, частая гостья нашей библиотеки. Мы знали друг друга уже много лет и даже неплохо подружились. Мелькнула идея: позвонить ей. Она могла бы помочь. Но затем что-то меня остановило: "Как это всё объяснить? Слишком рискованно. Она может проговориться. А сейчас это нам точно ни к чему."
Боже мой! Как я могла забыть о самом главном — Бертинский. Именно он должен стать первым, кому я задам вопросы. Пазл начал складываться, детали неожиданно приобрели яркость, а картинка стала обретать очертания. Этот загадочный антиквар наверняка знает больше, чем говорит. В его словах и действиях чувствовалась причастность, как будто он сам один из главных героев этой истории. Я вспомнила, что он упоминал Изольду Матвеевну, что она ждала меня много лет. Старый хитрец. Возможно, через него удастся найти ответы.