- Изурочу я его, - сказал он. - Нашлю порчу, что болеть станет, не помрёт, но скрутит его как веретено шерсть с кудели.
Колдун захихикал. Семён глубоко вздохнул и шумно выдохнул.
- Вы, князья, в предбанник выйдите, - Ерошка кашлянул и засопел. - Глядеть глядите, а никому не говорите. Молчите, что ни увидите, всё молчите. Если пламя в баньку ударит, сразу бегите и не оглядывайтесь. Кто первый тот огонь увидит, на того беда свалится!
Последний страх Ерошка только что придумал и решил запомнить. Пламя на баньку - кого хочешь можно так запугать, да ещё чтоб не смотреть на пламя.
Приподнявшись, он дождался, когда Оболенские выйдут и начал поджигать лучины и втыкать их в стенки. Стало очень светло, пламя моталось, тень колдуна принялась то быстро, то еле-еле ползать по бане, на потолке бледными чешуйками заблистала глянцевая сажа. Князья глядели во все глаза. Семён хотел было прирезать порчельника после того, как он работу гнусную свою сделает, но Иван заранее его предупредил, что так нельзя. Если колдуна убить, то все наветы и злобные труды его пропадут. Так что приходилось мириться с тем, что порчельник узнал про его страсть; ну, может, не догадается, кто она.
Неведомо откуда Ерошка вытащил лохматую котомку и достав из неё красную свечу, зажёг её от лучины. Достал тряпку из отдушины и поставил в дыру красную эту свечу.
Сделал Ерошка шаг назад, огляделся, покачивая всклокоченной башкой. Вдруг замер Семён, увидев мутные и равнодушные глаза колдуна. Точно такой же взгляд он помнил с Орды, когда татарский палач казнил трёх воров. Он бил их ногой в грудь, там, где сердце. И глазу у него были такие же - тусклые и безразличные. Двоих воров тогда палач прикончил одним ударом ноги, а третьего, с тупым лицом, он ударил не смертельно. Стоявший на коленях, тот тяжко закинулся назад, но поняв, что живой, выпрямился и лицо его стало удивлённым. Прищурившийся палач внимательно смотрел за ним и заметив изумление жертвы, захохотал и мощно пнув приговорённого в сердце, покончил с ним.
- Анчутка! - рявкнул вдруг Ерошка, подождал чуток и медленно повёл головой. Семён услышал лёгкое постукивание на вышке. Он разогнулся и заглянул туда. Несмотря на тьму, князь увидал небольшого трясущегося старика со спутанной бородой. Он сидел, обхватив плечи руками, а железные когти на пальцах стучали по изнанке крыши.
- Банник! - громче и очень недовольно сказал Ерошка. Старик моментально спрыгнул с вышки в предбанник и юркнув рядом с Андреем, подбежал к порчельнику. При свете лучин и красной свечи, взглянув на которую Семён хотел перекреститься - банник оказался невысоким, по пояс колдуну, волосатым, весь облепленный мокрыми березовыми и дубовыми листьями дедом. Он очень боялся порчельника и стоял возле него, подёргиваясь от страха.
- Воды полкотла и каменку затопи, - велел Ерошка. - И старуху свою прищеми, пусть не воет.
Семён закрутил головой, выискивая банную хозяйку, но Андрей ткнул его кулаком в бок, дескать, уймись и заткнись. Скользкий банник проскочил меж князей и не успели те глазом моргнуть, как в каменке полыхали берёзовые поленья, а в котле начала пузыриться вода. Ерошка вытаскивал из котомки тряпичные мешочки, стянутые поверху разноцветными нитками. Распускал узлы, принюхивался и угрюмо что-то бормотал под нос. От этих монотонных непонятных слов липкий ужас лез под лёгкую шубу Семёна, Андрей же подёргивал носом и невольно провёл рукой по поясу, на котором висел нож с клинком в полторы пяди длиной. Он днём освятил его в церкви, думал князь, что если колдун вдруг ошалеет, кинется на них, то вобьёт ему нож то под рёбра. Хотя больше Андрей надеялся на золото. Знал, что какой бы всемогущий колдун ни был, воровать им дьявол способности не дал. Только то, что добровольно отдают, то и могли они принять. А Ерошка верно учуял, что золота много ему Семён отсыпет: - лишь бы угодить невезучему в любви князю Оболенскому.
Деревянным ковшом черпнул кипятка Ерошка и поставил его на лавку. Из мешочков своих, замызганных, истрёпанных начал щепотками сыпать в парящую воду сухие былинки и лёгкие порошки. Пахнуло гнилью, зловоние поползло по баньке, князья, стоящие за порогом, наморщили носы, а вскоре и вовсе лица закрыли.
- Маманова трава, пропадинная кость, сердце брось да кровь положь! - набирая силу голосом, затряс башкой Ерошка. - Ноготь могильный, неси свет бессильный. Мойло, тойло, свурка турка!