Но тут вдруг вспыхнуло широчайшее, покрывшее собой десятки парсеков, золотое лезвие. Оно буквально вспороло всех байзонов, оказавшихся на пути и раскинуло по сторонам. Не теряясь, Джеллада бросился в освободившееся пространство, уходя от западни. Только премьер-байзон Хикс, не посторонившийся при виде новой неведомой опасности, бросился за ним и уже мобилизовался для последней сокрушающей атаки. И прикрывая Джелладу, откуда-то взялся гигантский багровый всплеск. Хикс с размаху врезался в него, и тут же исчез, поглощённый неизвестно чем. Премьер-байзона раскидало по всей Вселенной, как и много раз до этого.
Джеллада пропал, пограничные счётчики засекли его уходящим за звёздную стену.
Гран-байзон приказал всем, кто уцелел, собраться вместе и запретив активную боевую деятельность, повёл их в старую обитель, там, где когда-то рождались звёзды. Странная битва окончилась полным разгромом. Сейчас байзоны надолго оставили в покое галактики и дайреков, их осталось слишком мало, и приходилось ждать, пока не восстановятся распылённые в Пятизвёздье их коллеги.
С утра пораньше Дионисий, закряхтев, еле спустил ноги с деревянного лежака - отлежал бока старик. У себя в Суздале епископ привык спать на мягкой перине, а здесь, в монастыре, где когда-то суровые акимиты день и ночь возносили молитвы небу на пяти языках, такого не принято. Ладно, Дионисию, как старику, позволили на лежак постелить четыре шерстяных одеяла. Хоть помягче, чем на досках. Приплывший с епископом из Москвы служка помог Дионисию добрести до нужного чулана, затем принёс лохань с тёплой водой – умыться. Ополоснувшись, тот начал молиться. Как и положено по канонам Григория Паламы, епископ говорил с богом с закрытыми глазами, не думая ни о чём, кроме молитвы.
Правда, сейчас паламиты не в моде здесь, в Царьграде. Патриарха Филофея, что вознёс их, давно нет. Дионисий встал с колен, перекрестился на икону святого Георгия, подошёл к небольшому окну в толстой каменной стене. Зима, холодный ветер гуляет по Византии. Вчера только перестало штормить, успокоилось море. А дела в патриархии накаляются, несмотря на холодные ветра.
- Неси кашу! – крикнул Дионисий. За дверью зашуршали шаги, служка побежал на монастырскую кухню. Московских гостей здесь кормят хорошо – эти гости с севера денег привозят больше всех, потому и обхаживают их.
Задумался епископ, что же делать ему? Патриарх Макарий, с которым на днях беседовал, сказал, что на Москве непонятно что происходит. Там уже проворный и ушлый Киприан, поставленный тем же Филофеем митрополитом Киевским, Русским и Литовским. Пимен, тот, что внёс себя в послание князя Дмитрия и его поставили митрополитом Киевским и всея Руси.
- С тобой-то как быть? – Макарий, укутанный в накидку из горностаев, глядел на Дионисия тяжело, сырое его, прозрачно-бледное лицо свисало вниз. Заболел патриарх, но службы не пропускал, хотя к новому императору не ходил, тот запретил его пускать. Макарий поддержал недавно сына-смутьяна – Андроника. И до сих пор поминал того в церковных служениях. Андроник был в бегах, вернувшийся на трон Иоанн велел изловить мятежного сына, но тот скрывался, вроде в Галате у генуэзцев. Упрямый же Макарий продолжал возносить ему многие лета, невзирая на очевидное уже недовольство императора. Патриарх считал Иоанна виновным в том, что принял латинскую веру, хотел вновь нашествия франков в Царьград и османам помогал.
- Извертелся вовсе Иоанн, - бурчал Макарий. – Сам не знает, кому служить, кому прислуживать.
Также он перестал в службах поминать патриарха Филофея, потому что тот был сторонником Иоанна, да и не нравились Макарию поклонники Григория Паламы.
Дионисий не спеша, серебряной ложкой, где по черенку струилась арабская вязь, кушал толокняную кашу и размышлял. Надо так подойти к патриарху, чтоб утвердил его митрополитом на Москве. Есть у него что сказать Макарию. Такое, что рукоположит патриарх и ещё благословит на благое дело.
Зашёл чугунный Никита, глаза прищурены, поклонился. Дионисий махнул ему, дескать, садись, в ногах правды нет. Тот присел на узкую скамью, из толстых, в руку, плах сколоченную. Та заскрипела под ним.
- Два дня затворником жили, ваша милость, - сказал Никита и повёл своими круглыми плечами. Дионисию показалось, что стукнет он ими о стену и рассыплется монастырь, до того сила пёрла из боярина.
- Богу молился о князе Дмитрии да Московском княжестве, - сухо ответил епископ и вдруг повернул голову к глядящему исподлобья Никите: - Да ты никак известия какие принёс?
Он отодвинул чашку с кашей, взял тёплый ещё стаканчик с подогретой на кухне водой – больше ничего не пил Дионисий, отхлебнул с него и вопросительно посмотрел на боярина.