Где-то в темноте хлопнула дверь, кто-то заколотил валенками, пробираясь на свет. Наверно, этот паренёк смышлёный, что от литвы отдали, старательный. Оглядевшись, Бастрыган приподнялся, хромая, обошёл стол, накинул на себя шубу, напялил шапку заячью и хотел уж было крикнуть возчика своего, как к нему подбежал Вадик.
- Боярин, видел я разбойников, что схватили меня, - быстро выпалил он. – С ними был Некромант, и ещё трое. Они подрались с литвой около Кремля, а потом в переулки ушли. Роспута, самый здоровенный из них, в кабаке сидит, на Аршинной улице. Там ещё церковь рядом, с косым забором.
- А остальные где? – быстро спросил Бастрыган.
- У входа в кабак драка началась, я пока обходил, Некромант с другими ушёл куда-то. Не приметил я.
- Ну-ка, сбегай к сторожам, пусть сюда четверо идут, да позови ещё троих из верховой стражи, - велел боярин.
Он сразу сложил все сведения в голове. Некомат всегда рядом с Рыдаем ходит, значит и беглый сын тясяцкого здесь, на Москве таскается. Великий князь каждую неделю спрашивает, изловили его или нет. Ну, сейчас и посмотрим. Про Роспуту Бастрыган давно слыхал, крепкий, да туповатый он. Ничего, взять его только надо, а на дыбе всё расскажет, здесь все разговорчивые становятся.
Вскоре забухали шаги, бегом сторожа торопились. Но перед ними Вадик прибежал, и наспех сказал, что разбойники виделись с Пересветом и Ослябей. Те их звали к себе на службу. Бастрыган отправил всех за Роспутой, а сам задумался. Может и зять княжеский Пересвет тоже замешан в этих делах? Родиона он давно знал и тот точно не полезет в изменнические дела. А вот с Пересветом не всё ещё ясно. Ошеломлённый он, но кое-что припоминает. Может, он тоже не простой человек. Никто его до сих пор на Москве не признал. Хотя Пересвет дома и Кремль вроде знает.
Бастрыган опять крикнул возчика. Позвал к себе ночного палача, велел всех, кого доставят сюда с облавы, заковать в цепи, не давать ни есть ни пить, и закрыть в каменных закутках. Подумал, что Роспута пьяный может быть, как бы не застудился. Приказал всех приковать к железному брусу, что возле печки к стене вбит. Огляделся, не забыл ли чего, опять напялил шапку заячью и поехал к митрополиту.
Сенная девка Аглашка, стоя за спиной Марии Дмитриевны, неспешно расчесывала ей густые волосы: тяжёлые пряди отсверкивали в свете трёх свечей чистой медью. Боярыня собиралась ложиться спать, а сейчас, позёвывая, вполуха слушала бездумный, как это водится у простолюдинок, говорок прислуги.
- Стряпуха осенью кошку прикормила, а та возьми да окотись, - бормотала Аглашка, взвешивая тяжёлые волосы госпожи на ладони и медленно проводя по ним деревянным гребнем. - Куда сейчас котят девать, никто и не знает. Что за дикая такая кошка, зимой родила. Отнесли на сеновал, там и живут они.
Мария повернула голову, ей послышались шаги. Муж - Микула, сегодня засиделся с дядей своим Тимофеем. Говорили о походах, что этим летом начнутся. Поминали чуму, что полоскала в кровавой купели весь известный мир. Вроде стихнет в одном царстве, тут же появляется в другом. И конца краю ей не видать.Тимофей вспоминал, как скончался отец великого князя Симеон. Марии скучно с ними, оглядела стол - вроде хватит боярам угощения, - да и ушла в спальную горницу.
А Микула, на днях видевшийся с ганзейскими и новгородскими купцами, рассказал, что Якун, каган норвежский, узнав, что за Немецким морем все города и монастыри в мрачной тени чёрных флагов чумы, повелел вырезать всех иудеев. «Они Христа продали, они и христиан дьяволу в залог внесли, а платить нечем, вот чуму и наслали, проклятые!», - якобы сказал Якун и повелел вычистить от иудеев всю страну свою, а на дорогах и портах выставить заставы, чтоб не пускать никого.
Тимофей рассказал, что ему монахи с Афона говорили. Дескать, кого чума отравить до смерти не может, на того падучую наводит. И такой народ пляшет и скачет, хоть день, хоть два, пока весь изнемогнет и на землю без памяти упадёт.
Закончив сплетничать, дядя с племянником помянули Ивана, старшего брата Микулы. Связавшись с тверским князем, начал тот злоумышлять против Москвы.
- Поймают, так башку отрубят, - вздохнул Микула. Брата он любил, но помогать ему не собирался. Иван бездумный был, однако к родне приветлив и не жаден.
- Уехал бы он куда к франкам или к Якуну тому же, - сказал Тимофей Васильевич. - Да и жил там. И нам бы спокойней, и ему, и князю Дмитрию. Ещё Некомат, купец беспутый, с ним шатается. Эх, Ванька, Ванька, не тем ты в жизни занялся. Ну да, голова у него своя, ей лучше знать, где прилечь.
Он налил по серебряным стаканчикам ставленного мёду, выпили, да мочёной ягодой морошкой закусили. Помолчали.