Микула только привстал за столом, решая, выпить или нет ещё одну кружечку ставленного мёда, как за дверью пробухали шаги и в полутёмную горницу быстро вошёл Иван. Удивлённый младший брат даже ничего не сказал; просто замер.
- Много с тобой говорить не стану, - Иван плюнул на пальцы и затушил лучину, что принёс, бросил на пол.
- Садись, что ты! - очнулся Микула. - Угостись, это мы с дядей Тимофеем посидели немного. Погоди, сейчас из варягов кого позову, еды притащат да попить чего. Мы с тобой года два или три не видались!
- Брат, подожди! - Иван легонько взял его за плечи и усадил на лавку. Бросил взгляд по горнице. Всё тут оставалось, как при отце. Вон иконы знакомые в красном углу, так же лампадка пред ними тлеет. Хоть и пара свечей всего горит в горнице, но видны в полутьме полки со створками на стене. Там отец держал свои стаканчики да кружечки серебрянные да золотые. В стол воткнут нож его любимый, с ним он за стол только и садился, с наборной ручкой разноцветного стекла. По весу золотом отец за него китайским купцам заплатил: Иван помнил, хотя и вовсе маленький был тогда.
- Отдай мне пояс княжеский, - решив не ходить кругами, твёрдо сказал он Микуле. - Тебе он ни к чему, а нашему роду поможет.
Младший брат выпучил глаза и чуть откинулся назад, ничего не понимая.
- Я за тобой от самого Нижнего гонюсь, - Иван присел рядом с ним. - Ты же за ним ездил, поди-ка?
- Что ты, Ваня, какой пояс? - Микула вытаращил глаза. - Что это такое?
В полуоткрытых дверях лёгкой пеленой мелькнула тихая беззвучная тень. Братья её не заметили.
- Ладно, Микула, не стану я сейчас тебе говорить всего, - Иван встал. - Завтра вечером в Новгородском переулке жду тебя. Дом Афиногена Палкина. Много надо мне тебе сказать, брат.
Он встал.
- Останься, Ваня, посидим! - опомнился наконец младший брат. - Куда ты? Ночуй здесь. Я тебя не выдам. Вельяминовы через родную кровь не перешагнут! Слуги все верные. Матушку повидай, она каждый день о тебе плачет.
- Да видел уже, - улыбнулся Иван. - Идти мне надо. Ты же не один сейчас здесь живёшь. У жены твоей свои люди. Да и сестра у неё замужем за великим князем Дмитрием. А он меня отловить хочет, да за грехи мои сгноить.
- Пойдём завтра к нему, покайся, он простит! - разволновавшись, Микула вскочил. - Чего тебе бегать по Руси, Литве да Орде?! Давай, Ваня, пойдём вместе!
Ничего не сказал Иван-Рыдай, крепко обнял брата, поцеловал в щеку, как в детстве, и ещё раз сказал: «Завтра после заката, Новгородский переулок, дом Афиногена Палкина» и быстро вышел.
Расстроенный Микула сел на лавку, на ресницах повисли слезинки. Смахнув их, он налил себе мёду, быстро выпил, встал и тяжело вздохнув, подошёл к окну. При свете звёзд Микула увидал, как затворяются ворота - брат ушёл из отчего дома. Вернувшись к столу, он выпил ещё мёду, опять вздохнул, вытер мокрые щёки рушником, задул свечи и медленно пошёл в спальную горницу, к жене.
Открыв дверь, напустил чуть прохлады Микула и Мария сразу забормотала, что ей холодно. Ополоснув лицо в медном тазу, что в углу на лавке стоял, супруг при бледном свете из окошка нашёл на полке отвар, прополоскал рот, скинул с себя одёжу и оставшись в шёлковом белье, завалился в пуховые перины к горячей жене.
Та пофыркала чуть, недовольная, что холоду напустил, после обняла и начал засыпать.
- С кем там ещё говорил? - сквозь густую дрёму спросила Маша. - Вроде дядя уехал, а кто ещё приходил?
- Да Ваня, брат, - вздохнул Микула. - Даже не посидел, велел завтра в Новгородский переулок, в дом Афанасия Палкина прийти.
- Не связывался бы с ним, - заворочалась Маша, устраиваясь поудобнее. - Вор он и разбойник. Срубят ему голову. Зачем прийти-то надо?
- Да какой-то пояс княжеский Ваня ищет, - Микула зевнул. Хмельное уж расплывалось по нему, мягко опрокидывая в сон: - Говорит, от самого Нижнего за мной шёл. Ну да, завтра скажет.
Руки его, обнимавшие жену, ослабли, Микула уснул, как в яму провалился. И не видел, как разом очнулась от сна Маша и полежав чуток в раздумьях, одним движением, бесшумным и проворным горностаем выскользнула из постели. Глянув на спящего мужа, она тихонечко вышла из спальни и разбудила Тайку. Та разметалась на шубах, брошенных на двух огромных сундуках возле тёплого печного хода, отложенного белёным кирпичом. Разбудила её, дала прийти в себя. Наклонилась и что-то шептала. Тайка, уже проснувшись, хмыкнула и понятливо кивнув, напялила на себя душегрейку и чуть слышно шлёпая босыми пятками, ссыпалась в подклети, где спала прислуга.