- Это ещё кто? – поразился Рыдай, но присмотревшись, опознал в полуночном бойце литвина, того, что рубился с Роспутой в лесу.
- Подружились богатыри, - ухмыльнулся он. Только он решил напасть на стражников сзади, чтоб дать возможность уйти своему товарищу и литвину, как услышал мягкий топот и громкое фырканье. По улице неслись всадники, явно бастрыганского полка. Не раздумывая, осторожный Рыдай бросился навзничь, в сугроб, пусть примут за пьянчужку, что сбежал от драки. Ножны с саблей успел сунуть под себя.
Верховые пронеслись мимо и вскоре Рыдай услышал команды: «Стрела готов!». Ясно, что сейчас расстреляют литвина. Разбойничий атаман приподнял голову – никого не видать рядом – и побежал обратно. Сейчас там всех перевяжут, от лучников не уйти. А в кабаке зажмут досками да столами, никакие сабли не спасут. Рыдай помчался к своей избе окольными путями. Если Роспуту схватят, то пока он проспится, пока будет кочевряжится, то дня два-три уйдёт. За это время и Микула к нему успеет прийти, и смыться разбойники поспеют. Ещё на бегу Рыдай прикинул, куда им сейчас лучше укрыться, да так, чтобы Роспута не знал. Бастрыган ему язык развяжет, он в этом не сомневался.
Покрутившись по заснеженным переулкам, Рыдай убежал далеко от места драки. «Видать, буянил шибко Роспута, стражу кто-то вызвал, - думал, отдыхиваясь от бега и тяжко ступая по убродному снегу. – С московскими бастрыгами шутки плохи. Замордуют. Эх, пропал Роспута! И литвина повяжут».
Но друзья-противники, протрезвев от схватки, успели завалить двери кабацкие битыми столами и выскочили в огород. Пьяницы, сидевшие в зале, и не пикнули. Молчали, иногда только икая и спокойно лежали себе на полу, среди грязной соломы. Пока стража ломала завал, разбойник с литвинами пронеслись мимо помоек, заскочили на поленницу рубленых дров, влезли с неё на крышу нужного сарая и попрыгали в соседний огород. Снегу там по пояс, но беглецы все мужики здоровенные, протащились там как лоси на гону. Перемахнули ещё один забор, оказались на улице. Никого нет, только вьётся узкая тропка меж сугробов.
Роспута огляделся, заметил в ночном небе сияющие под звёздами купола Троицкого собора, что возле Красной площади и покрутив башкой, повёл литвинов за собой.
- Сейчас придём, согреемся, - весело крикнул он. - Хорошо подрались, мне аж легче на душе.
Идти было зябко, шубы свои и зипуны оставили они в кабаке, а в кафтанах да шапках ветерок ночной покою не давал. Где-то сзади послышались крики, заржала лошадь, потом всё стихло.
Вот и дом, где квартировала разбойничья шайка. Оглядевшись, Роспута юркнул в щель между крытым крыльцом и забором, повозился там. Высунул башку и махнул рукой, дескать, идите сюда.
- Тут у нас дыра, - бормотал Роспута. – Пригнитесь, низко.
Дождавшись, пока литвины залезут, он прикрыл лаз доской. В кромешной тьме наощупь они полезли дальше. Но вскоре Роспута откинул крышку и вся компания вывалилась в большую тёмную комнату. Пахнуло от печки дымом и теплом, кто-то завозился в углу и заматерился вполголоса.
- Тихо, тихо, это я, - негромко сказал Роспута. – От бастрыганов сбежал, да ещё литвинов с собой приволок. Сейчас брагу допьём и спать ляжем.
Некомат, всегда спавший очень чутко, приподнял голову. Он ещё с улицы услышал Роспуту. Бестолковый ещё и друзей приволок. И бастрыганы где-то рыщут, ищут его. Надо до утра не поспать, поберечься. Не вставая с пола, Некомат нащупал свой мешок, саблю, придвинул к себе. Стараясь не брякаться и шуметь, он прошёл к печке, стянул с неё портянки, намотал, и сунул ноги в толстые свои сапоги.
- Ты куда? – сонно бормотнул Пустосвят.
- Да разбудил меня Роспута, - недовольно ответил Некомат. – Пойду до ветру схожу, да самовар, может, поставлю.
Пустосвят засопел, а Косторук даже и не проснулся, сопел себе безмятежно, ничего не опасаясь.
В кухонном закутке за печкой Роспута уже запалил лучину, отыскал корчагу с брагой и черпал оттуда берестяным ковшиком. По всей избе пополз кислый запах перебродившего сусла. Литвины крякали, отведав пойла и вытирали мокрые губы.
Некомат глянул на них, отказался от браги и только хотел выйти в сени, чтоб пройти в огород по нужде, как остановился. Мутное чувство тревоги, много раз спасавшее его, заставило генуэзца вернуться. Забрав мешок с добром, он взял в руки саблю, сунул за пояс кинжал, подумал, не забыл ли чего, опустился на колени, пошарил под лавкой. Вот и кошель с монетами. Всё, ничего не оставил, сейчас можно и по маленькой нужде выйти. Спохватившись, Некомат нащупал на печке шапку свою волчью и башлык.
Тихо, без шороха и бряка, поднялся Косторук.