- Это не литвинов кобыла, - сказал один из дозорных. - Они хоть воры и пьяницы, но за лошадьми блюдут. У них и оружие всегда под приглядом и кони. А такую сбрую уж выбросить пора.
Оглядевшись, Родя гикнул и помчался по полю, за ним поскакал Светлов, а дальше и дозорные последовали. Пробившись сквозь кусты, выбрались на дорогу и пошли рысью за обозом.
Через пару-тройку часов, когда и табор уже разбили, и осмотрели место побоища, Родион сказал Светлову, что им, наверно, повезло, что они вчерашний день провели в починке сломанных телег.
- Литвины кого-то ждали тут, и наткнулись на бедный обоз, но там не смерды ехали, - Родя вытащил подаренный нож и принялся стругать сломанную веточку. - Тоже бойцы неплохие, дали отпор. По следам и покойникам видно, что скорее всего вчера они сцепились. Раненых нет, значит, вернулись за ними и подобрали. И всё мало-мальски ценное забрали.
Светлов курил и только кивал.
- Сколько до Гороховца ещё осталось? -спросил он.
- Завтра, бог даст, так придём, - Родя встал. - Айда вечерять.
Светлов арендовал у старшины обоза котёл литров на тридцать, и заварил индийского чайку с бергамотом из своих запасов. Всем припёршимся на чудный аромат выдавал ещё по паре кусочков рафинада. Народу понравилось, добавки просили. А Родион выдул две поллитровые кружки - Светлов ему подогнал железную, туристическую. Обмотав ручку берестой, Родя с удовольствием гонял чаёк, вытирая пот со лба и щёк.
Когда табор стал затихать, пришёл Данилка-Шерсть и сообщил, что дозоры выставлены, по месту сориентировались, до Гороховца около двадцати вёрст.
- Так что с утра выйти, к полудню придём, - сказал старший по обозу.
Бояре кивнули, одобряя, и Светлов выдал Данилке-Шерсть пять кусков рафинада.
- Александр, у тебя имя боевое есть? - спросил Родион, когда они остались одни, сидя у небольшого костерка. - Я к тому, что может, наткнёмся на разбойников или татей каких, или шайку татарскую, как в бою то тебя кликать? Александр, долго это выговаривать.
Светлов тут же, как будто ждал вопроса, выдал: - Пересвет!
Это был его позывной на той войне, шесть лет назад.
Родя кивнул.
- А меня в бою кличут Ослябя, - сказал он.
В небольшом овражке на берегу Оки, где густые кусты укрывали становище разбойников от чужих взглядов и беспокойного осеннего ветра с реки, Рыдай дуванил казну. Шайка его разбегалась. После внезапного боя с литвинами уцелевшие разбойники заявили атаману, что надо искать место на зиму.
- До весны дел не будет! - сплюнул Пустосвят. - Упустили такой обоз! Поганые литвины, откуда только взялись!
Рыдай и сам понимал, что сейчас с шайкой деваться ему некуда. Лучше всего разбежаться до весны, а там снова собраться для лихих дел. Поэтому пришлось делить казну, которую удалось богатой нынче собрать, видать, благодаря только святым Михаилу да Николаю, которым усердно молился по ночам атаман.
С Рыдаем решили остаться трое из шайки - Косторук, Пустосвят и Роспута, тот самый здоровяк, что лихо рубился с Лешаком на липовой поляне. Ну, и Некомат с ними. Остались шестнадцать разбойников, из них пятеро ранены так, что ходить не могут. Их решили в монастырь гороховецкий поместить. А монахам за уход телеги отдать с лошадьми. Кони нужны были только Рыдаю с компанией, им хватило шестерых лошадей. Остальные разбойники уходили пешком в Нижний Новгород. Или там зазимуют, или скатятся по Волге до Сарая с Астраканью на лодьях купеческих. Им кони ни к чему.
Деньги Рыдай отдал всем поровну, даже себе атаманскую долю не взял.
- Погуляли мы с вами браты, всему народу на изумление и на страх, - сказал он и сняв шапку, перекрестился. - Жду вас весной, как земля от снега просохнет, в Городце увидимся.
Все перекрестились, обнялись, почеломкались, кроме Некомата. И ушли разбойники в Нижний Новгород. Остались Рыдай с тремя людьми, и раненые на телегах. Решили заночевать здесь, а утром на Гороховец идти.
Некомат посмотрел раны у болезных, одному поменял повязку - вроде никто не лихорадил - и пока варился кулеш, сквозь кусты пролез на берег Оки. Чуть прищурясь, он смотрел вслед уходящим разбойникам. Один из них - Медяк, нёс тайное письмо в Крым, письмо для Теодоро ди Гуаско, властелину тех мест.
Сам Некомат трудился на благо генуэского банка Святого Георгия, и ди Гуаско был его связью, первым банкиром на Руси. Разбойник Медяк получил от Некомата пять увесистых червонцев, и ещё столько же ему дали бы в Крыму.
В письме Некомат сообщал, что дела Мамая хуже некуда, но неплохо сделать вид, что надо помочь ему и потому следует прислать поближе к московскому князю достойных кондотьеров.