- Вот он, - Ослябя вытащил что-то длинное, перемотанное тряпками и обвязанное верёвкой. Распутал всё. Точно - меч, в ножнах, ободранные немного, но всё равно красивые. Серебро, жемчуг, ещё какие то камешки - красные такие, сияют. Родион немного потащил меч из ножен, показался рисунок на лезвии.
- Вы обратно всё сложите, - велел Ослябя дружинникам. - Вот вам за труд непосильный каждому по деньге, - он повернулся к возчику: - Куда Поспелко собрался ехать, где выгружаться?
- Так у свата моего, у Якуба Зуболомицы, - почесав затылок, сказал тот. - Мы там всегда и стоим. А чего?
- Ничего, - ответил Ослябя. - Вот туда и езжай. А Поспелко вечером приедет, как проспится.
Отойдя в сторонку, Родион негромко сказал Пересвету, чтоб тот пока погулял по Москве, а ему надо к митрополиту сходить.
- Все в Москву лезут, - усмехнулся он. - И Ганза туда же, со своими еретиками немецкими. Хотят Новгород с Москвой рассорить. Ладно, покатайся, пока солнышко светит, а вечером обговорим, как быть. Ох, чую, придётся саблями помахать, и в Москве, и в Новгороде.
Решил Пересвет, он же московский попаданец Александр Светлов, проехаться по Кремлю, да рядышком, поглазеть на усадьбы княжеские да боярские. Может, и ему десять соток выделят под индивидуальное жилищное строительство. Тоже ведь нацпроекты свои тут есть, как без них то.
Нежаркое солнышко ещё не собиралось катиться в литовскую сторону, светило на избы московские и дворцы деревянные. Сновал посадский народ, иногда проскакивал всадник, не спеша проехали двое бояр в высоких бобровых шапках, покосились недоумённо на Пересвета в его тёплой куртке да зимней бейсболке с логотипом Нью-Йорка.
Он же, внимательно глядя на встречных, аккуратно поправил саблю на боку, вытащил сигарету, чиркнул зажигалкой, прикурил и поехал не спеша.
Вдруг откуда-то слева, там, где будет Исторический музей, а сейчас просто покрытый голыми кустами склон, кто-то закричал, как будто сто рублей потерял. А это немалые сейчас деньги то.
Пересвет выпустил дым, повернул голову в сторону воплей, и дёрнул поводья, направляя туда своего коня. Потом он много думал об этом. Любопытство, судьба, от которой не уйдёшь, так и не понятно, почему тогда поехал на эти крики. А может, колдовство, хотя и сжигают за него баб, но всё таки, всё таки...
Князь Карачевский Святослав прогуливался по галерее второго этажа терема свояка, князя Серпуховского Владимира. Он размышлял, стоит ли выдавать свою единственную дочку Иулианию за князя Оболенского. Из троих Оболенских, живших ныне в Москве, один Семён не был женат.
- «Соседи наши, из Тарусы, - думал Святослав. - Правда, от княжества их немного осталось, так, каждому по два оврага да один бурелом на всех. Но опять же они в Москве хорошо устроились. У князя Дмитрия в уважении, да и торгуют, слыхал я, хорошо с низовскими купцами. Золота у них много. Да, надо за Семёна выдать. Эх, Ульянка-то своенравная, как бы не заартачилась. Может, уломаем».
Вообще князь Святослав со всем семейством приехал в Москву не дочку замуж выдавать. Свояк, князь Владимир Андреевич, он же двоюродный брат великого князя московского Дмитрия, прислал с оказией письмо, что дескать, как снег ляжет, езжай ко мне в гости. И тут оказалось, что замятня очередная между Москвой и Литвой зреет. А Святослав литовскому великому князю Ягайле вроде как родня, его жена Федора старшая сестра литовского князя, и если там заварушка какая, так он должен с дружиной своей и боярами на подмогу Литве идти. Но если в Москве в это время, у такой же родни оказался, так как ему воевать-то? Так что можно и отсидеться, без всяких ругачек потом.
И тут, пока два дня роздыху себе дали свояки от пирушек, Святославу мысль и пришла дочку женить. Москва богатеет, Оболенские уж и ездить к себе в деревню перестали. Он и сам так, вроде как родня у князя Дмитрия, и Ягайла ему шурином приходится, так надо и со служивыми князьями ещё зародниться.
Сказал вчера сёстрам-княгиням про это. И Федора, и Елена, жена Владимира Андреевича, задумались. Ульянке уже почти семнадцать годов, надо и о семье размышлять, хватит в девках скакать.
Хотя дочка у Святослава боевая выросла, саблей научилась лихо махать, а из лука стреляет без промаха. Конечно, кровь то у неё самая отчаянная. Прадед по отцу святой князь Михаил Черниговский, а у того деды самые залихватские рубаки по всей Руси были, походами на Царьград ходили, жгли галеры и парусники на всех морях, города с землёй равняли. По матери, дочери великого князя литовского Ольгерда, внучка она грозного Гедимина, а тот свой род числил от норвежского дикого короля Эрика Кровавой Секиры и жены его, могучей волшебницы Гуннхильды. Ольгерд как-то показывал Святославу древние книги, где о пращуре его было сказано, что никого не жалел в бою, стонали и кровью рыдали от него побережья Немецкого моря. А про Гуннхильд безвестный летописец написал, что она умна, красива и умеет колдовать. А ещё у неё есть копьё с широким наконечником, и перед смертельным ударом оно издаёт тонкий звон.