- Нас интересует, не собирается ли великий султан навестить Тавриду? – вежливо спросил Шахрух. – Вдруг ему захочется полюбоваться тамошними красотами.
Визирь засмеялся.
- Нет, великий султан не хочет побывать в прекрасной Тавриде, - ответил он. - Наш повелитель желает осмотреть сербские и болгарские земли.
- Мы можем передать великолепному Токтамышу, что здесь у него друзья? – вкрадчиво вошёл в беседу Агашимола. – И ему нечего опасаться никаких неожиданностей с юга?
- Так и передайте, - медленно кивнул визирь. – И можете сказать ему, а при случае и самому великому эмиру Тимуру, что прекрасные долины, реки и горы Индии ждут своих властелинов. Султан же Мурад никак не претендует на эти замечательные страны.
Поговорив о высокой политике, османы и послы Токтамыша принялись пробовать вино и кушать жареную рыбу, жареную свинину, варёную говядину, варёную баранину, отведывать солёные арбузы и вяленый виноград.
- Между прочим, - склонился к Шахруху визирь. – Генуэзцы собираются в Крым. Недавно к ним на кораблях привезли воинов. С арбалетами. Они собираются идти куда-то на север, там, где есть много снега и гнездятся летучие змеи.
Шахрух легонько покивал. Он и сам пребывал в раздумьях, зачем генуэзцы привезли сюда солдат. Большой войны им в Константинополе не устроить, те же османы не дадут. А остров Тенедос, из-за которого Генуя рубилась с Венецией, далеко отсюда, рядом с Троей. Так что скорее всего прибывшие воины стремятся к Москве. Но зимние шторма пока не дадут им дороги. А послы Токтамыша сейчас вернутся домой не через море, а караваном уйдут через Трапезунд и владения Тимура в родные степи. Успеют ещё предупредить хана.
За четыре дня беспрерывной пьянки визирь с приближёнными и татарские послы совсем потеряли людской облик. Зато повеселились на славу. Стреляли из луков по рабам, которых заставили бегать на площади перед дворцом. Агашимола на ногах не стоял, его держали двое слуг, но глаз держал верно – все пять стрел вонзились в грудь увёртливых мишеней. Восхищённый такой стрельбой визирь подарил ему кубок с чеканным лицом какого-то грека. Рубили связки тростника. Жалея клинки, рабов рубить не стали, чтоб о кости не тупить лезвия. Персидская кривая сабля Касима со свистом половинила тростник, связанный в обхват руками. Нахмурившийся визирь глядел, как его воины отставали в рубке от татар. Качаясь, он встал, сходил куда-то и принёс великолепную саблю с обоюдоострой елманью. Перед ним на козлах положили связку тростника, такую же, как давали Касиму, но визирь потребовал бросить ещё стеблей.
Все были знатоками рубки, жизнь и татар и османов проходила в постоянных боях и походах. Молча ждали. Визирь встал на маленькую скамеечку, так, чтобы сабля в опущенной руке свисала свободно вниз. Прикрыл глаза, пошевелил плечами и вдруг с глубоким выдохом, аж хрип вырвался, рубанул с размаха, с оттяжкой. Сабля как травинку распластала тростниковую вязанку и улетела бы, вырвавшись из руки, да темляк удержал.
Потрясённый Шахрух приказал слугам принести булаву, купленную им в Нижнем Новгороде у ганзейских купцов – небольшую, но увесистую, с цветными каменьями, с ручкой, обёрнутой шершавой рыбьей кожей. Немецкая работа. Визирь засмеялся, подарок ему понравился.
Так и веселились - танцовщицы, цимбалы, барабаны, вино и мясо.
Через неделю после приезда в Хрисополь послы Токтамыша, отдохнувшие, помывшиеся в греческих термах, с богатыми подарками в тороках, выехали на восток. Полная луна зашла на рассвете, озаряя благодатным светом кипарисы и тополя, и уплывая за стройные сумрачные здания на другом берегу Босфора. Послы дремали в сёдлах, покачиваясь на ходу. Вслед им смотрел визирь султана Мурада.
- Ещё одно слово привезут они Тимуру, - бормотал он тихонько сам с собой. - Ещё раз скажут, что Индия ему нужна больше всего.
Вечером Ерошка не стал ждать звёзд на небе - его затянули серые снеговые тучи, а лишь сумерки поползли по московским улицам, застучал в холопьи ворота усадьбы Оболенских. Его ждали, молчаливый смерд с перекошенным лицом провёл в его небольшую баньку за сараями. А где ещё колдуну на Москве место? Только в бане; там люди рождаются, духи полночные собираются, веют отсюда тихие ветра призрачных желаний и повелений волхвов и кудесников.
Ерошка пригнулся - притолока низенькая - вошёл в предбанник; запахло сырым берёзовым духом, потухшими углями, горьковатым дымом. Пошарил в темноте рукой на вышке: здесь обычно клали лучины и растопку. На несколько мгновений Ерошка замер, ощущая, что происходит рядом. Не люди его интересовали с их мелкими недовольствами и хотелками, колдун слушал мир. Обычно никто не вмешивался в дела порчельников, полагая, что это суета и бесплодная суматоха. Но оберечься не мешало. Вдруг кто по следу Ерошки идёт: много за ним делов, а всем известно - убей колдуна и все его наветы развеются, растают, как дым под махом урагана. Настороже всегда он. А сейчас, когда снова колдовать, да порчу наводить, сил может не хватить на оборону. Тихо-тихо замер Ерошка; нет, никого нет, не почуял он.