В баньке стало очень тихо. Внезапно лопнула головёшка в каменке, Оболенские вздрогнули и наконец-то перевели дух. Семён хотел что-то сказать, но Андрей поднёс палец к губам: дело ещё не кончилось, на колдовстве молчать надо. Снова началась тишина, такая, при которой в ушах звенит. Вдруг сквозь неё донеслось лёгкое потрескивание лучин, Семён покосился на красную свечу. Та горела ровным чистым пламенем, и нисколько не оплыла, не уменьшилась. Князь только глубоко вздохнул.
Вытянув шею, Андрей пытался рассмотреть, что происходит в ковше, куда нырнул маленький Ерошка. Оттуда перестал идти пар, а вода носилась мелкими волнами, будто ковш трясли. Расслабившись, князь убрал руку от ножа и тут раздался дикий крик, от которого Оболенские на миг закостенели.
Чей-то очень знакомый Семёну женский голос завопил: «Руби его, руби!». И сразу же послышался жуткий звон, резкий короткий свист. Вода из ковша выплеснулась, окрасившись в багряный цвет, и застыв на пару мгновений изогнутой змеёй, обрушилась на лавку. Сиреневый Ерошка выскочил из ковша, за ним мелькнула золотая молния. Оторопевшие князья увидели, что это стрела - она пробила маленькому Ерошке левое плечо, воткнулась в потолок, выбив облачко сажи и быстро истаяла.
Вопящий колдунок крутнулся по баньке, обдав князей зловонием, и с размаху ударился о голову лежащего тела. Неподвижный порчельник дёрнулся раз, другой, распрямился, по груди его текла кровь. Глаза Ерошки ожили, в них метался ужас. Захватив пробитое плечо рукой, он страшно выругался. А из ковша вдруг мелькнула алая молния и шарахнула в сторону Ерошки, но промахнулась, прожгла дыру в стенке и канула в снегу. Завизжал испуганно колдун. Потом схватил один из мешочков, вытряс из него сухой цвет неведомой травы, зажал в кулаке и окунул в котёл в горячей ещё водой. Сморщившись от боли, Ерошка закинул голову назад, зашипел и немного выждав, потащил руку обратно. Мокрым цветом неведомой травы он облепил рану на плече, несколько раз глубоко вздохнул и посмотрел на застывших князей.
- Мне бежать надо из Москвы, подальше, к северным волхвам, там она меня не найдёт, - прохрипел он. - Если отыщет, то и на вас выйдет. Помогите мне бежать, денег дайте и коня. А то она всех убьёт!
- Почему так вышло? - дёрнулся вперёд разозлившийся и ничуть не испуганный Семён. - Что произошло?!
- Баба эта колдунья великая, - отдыхиваясь и кривя лицо от боли, сказал Ерошка. - Сама силу свою не знает. Чуть не прострелила меня насквозь. А мужик у неё, на которого порчу хотел навести, у него меч заговорённый. Сразу меня почуял. Ладно, мужик сам толком про него не знал, но у мужика и самого сила есть непонятная. Очень опасные это люди. Меня, порчельника, чуть не разорвали.
Он поднялся и покачиваясь, начал быстро закидывать свои мешочки в котомку. Огляделся, выхватил из дыры красную неугасимую свечу, поднёс к губам и быстро втянул в себя маленький огонёк - пламя угасло, но фитиль даже не задымил.
- Деньги и коня, - повторил Ерошка. - Баньку завтра с утра освятите, ковш спалите в каменке. Да, анчутку с хозяйкой, что на вышке сейчас трясутся, в амбар свой поселите, пусть с домовыми живут. Всё с утра делайте, до полудня надо успеть. Иначе баба эта всё разнюхает.
Колдун врал. Чтобы отыскать, откуда его душа зловредная явилась в хоромы Пересвета и Юлии, надо было затратить немало времени. Но точно зная, что если его найдут, то пытки одноглазого Бастрыгана ему щекоткой покажутся, Ерошка торопился бежать с Москвы.
- Идём, - коротко велел ему Андрей и дёрнув за рукав Семёна, вышел из баньки. Свежий морозный воздух защипал разгорячённое лицо, ударил со лба дурной пот. Утеревшись снегом, Андрей дождался колдуна. Потом вышел Семён: лицо растерянное, глаза грустные. Брат велел ему кликнуть банных и указать им, где амбар.
Вскоре со двора Оболенских вылетел всадник на неприметном гнедом коне, за спиной моталась котомка, где, завёрнутые в грязную холстину, лежали два десятка испанских дублонов, битых при жестоком короле Хайме, трижды отлучённым от церкви римским папой. Ерошка не знал о нём ничего, но деньги проклятого короля чуть ли не сами прыгнули ему в ладонь.
Андрей велел слугам прямо сейчас забить дверь в холопью баньку, чтоб до утра в неё никто не сунулся. А сам уселся с Семёном в своей горнице, что окном выходила на Варфоломеевский спуск, молча напились романейского вина и прямо тут, на лавках, и уснули.