- Отдай мне пояс княжеский, - решив не ходить кругами, твёрдо сказал он Микуле. - Тебе он ни к чему, а нашему роду поможет.
Младший брат выпучил глаза и чуть откинулся назад, ничего не понимая.
- Я за тобой от самого Нижнего гонюсь, - Иван присел рядом с ним. - Ты же за ним ездил, поди-ка?
- Что ты, Ваня, какой пояс? - Микула вытаращил глаза. - Что это такое?
В полуоткрытых дверях лёгкой пеленой мелькнула тихая беззвучная тень. Братья её не заметили.
- Ладно, Микула, не стану я сейчас тебе говорить всего, - Иван встал. - Завтра вечером в Новгородском переулке жду тебя. Дом Афиногена Палкина. Много надо мне тебе сказать, брат.
Он встал.
- Останься, Ваня, посидим! - опомнился наконец младший брат. - Куда ты? Ночуй здесь. Я тебя не выдам. Вельяминовы через родную кровь не перешагнут! Слуги все верные. Матушку повидай, она каждый день о тебе плачет.
- Да видел уже, - улыбнулся Иван. - Идти мне надо. Ты же не один сейчас здесь живёшь. У жены твоей свои люди. Да и сестра у неё замужем за великим князем Дмитрием. А он меня отловить хочет, да за грехи мои сгноить.
- Пойдём завтра к нему, покайся, он простит! - разволновавшись, Микула вскочил. - Чего тебе бегать по Руси, Литве да Орде?! Давай, Ваня, пойдём вместе!
Ничего не сказал Иван-Рыдай, крепко обнял брата, поцеловал в щеку, как в детстве, и ещё раз сказал: «Завтра после заката, Новгородский переулок, дом Афиногена Палкина» и быстро вышел.
Расстроенный Микула сел на лавку, на ресницах повисли слезинки. Смахнув их, он налил себе мёду, быстро выпил, встал и тяжело вздохнув, подошёл к окну. При свете звёзд Микула увидал, как затворяются ворота - брат ушёл из отчего дома. Вернувшись к столу, он выпил ещё мёду, опять вздохнул, вытер мокрые щёки рушником, задул свечи и медленно пошёл в спальную горницу, к жене.
Открыв дверь, напустил чуть прохлады Микула и Мария сразу забормотала, что ей холодно. Ополоснув лицо в медном тазу, что в углу на лавке стоял, супруг при бледном свете из окошка нашёл на полке отвар, прополоскал рот, скинул с себя одёжу и оставшись в шёлковом белье, завалился в пуховые перины к горячей жене.
Та пофыркала чуть, недовольная, что холоду напустил, после обняла и начал засыпать.
- С кем там ещё говорил? - сквозь густую дрёму спросила Маша. - Вроде дядя уехал, а кто ещё приходил?
- Да Ваня, брат, - вздохнул Микула. - Даже не посидел, велел завтра в Новгородский переулок, в дом Афанасия Палкина прийти.
- Не связывался бы с ним, - заворочалась Маша, устраиваясь поудобнее. - Вор он и разбойник. Срубят ему голову. Зачем прийти-то надо?
- Да какой-то пояс княжеский Ваня ищет, - Микула зевнул. Хмельное уж расплывалось по нему, мягко опрокидывая в сон: - Говорит, от самого Нижнего за мной шёл. Ну да, завтра скажет.
Руки его, обнимавшие жену, ослабли, Микула уснул, как в яму провалился. И не видел, как разом очнулась от сна Маша и полежав чуток в раздумьях, одним движением, бесшумным и проворным горностаем выскользнула из постели. Глянув на спящего мужа, она тихонечко вышла из спальни и разбудила Тайку. Та разметалась на шубах, брошенных на двух огромных сундуках возле тёплого печного хода, отложенного белёным кирпичом. Разбудила её, дала прийти в себя. Наклонилась и что-то шептала. Тайка, уже проснувшись, хмыкнула и понятливо кивнув, напялила на себя душегрейку и чуть слышно шлёпая босыми пятками, ссыпалась в подклети, где спала прислуга.
Вскоре стоявшая у окна Мария Дмитриевна увидела, как со двора выехал верховой. За поясом у него торчала дубинка для лихих людей. На улице, за воротами, всадник послал коня намётом и вмиг пропал в московской ночи. Вернувшаяся Тайка доложила хозяйке, что всё исполнила, как надо. Вздохнув и перекрестившись. Маша велела девке спать, и сама вернулась в спальню.
Микула раскинулся на жаркой постели и беззвучно дышал, только живот поднимался чуть заметно. Жена постояла рядом, перекрестила мужа, вытерла слезинки с глаз и легла сама. Спала Маша плохо, поплакала даже, ей было жалко Микулу. Но дети дороже любого мужа. Под утро она забылась, и подушка, мокрая от слёз, высохла к рассвету.
Поспелко сидел скучный. Его держали в монастыре, не давали брагу, не давали мяса, только вода и хлеб с отрубями. Подумывали ещё епитимью наложить – на месяц по сто поклонов бить лбом каждый день, но пока, до решения митрополита, игумен монастырский решил воздержаться.