Сотня Едвида ударила ещё до рассвета, как только начало светать. Ляшская хоругвь не успела сесть на коней, её порубали почти всю. За Едвидом в прорыв ушли отряды Любарта. Не трогая закованных в броню мадьярских конников, уже готовых к бою, хотя и не выстроившихся в боевой порядок, они добрались до обозов ляшских воевод. В спину литвинам и русинам светило жаркое солнце, катившееся с востока, а перед ними пылали телеги и шатры. Мадьяры затрубили, но атаковать им было некого – вёрткие всадники на лёгких конях уже пронеслись обратно, оставив после себя порушенный лагерь.
И тут же справа ударили по ляхам отряды Кейстута. Они взяли на пики без толку метавшихся пехотинцев и дальше пошла рубка в угон. Князь сам вёл своих бойцов и увлёкшись схваткой, далеко прогнал обезумевших от страха ляхов.
Всё-таки угорским воеводам удалось построить войско, в центре стояли стальные мадьярские хоругви, по бокам у них теснились остатки пехоты и три разрозненных полка лёгкой кавалерии. Они дружно двинулись на литву. Князь Любарт послал своих воинов навстречу. Уже склонили тяжёлые копья мадьяры, готовясь нанизать одетых в кожаные куртки литовских всадников, как те вдруг разделились и не принимая бой, врезались в ляшские дружины.
Мадьяры, не встретив противника, остановились, их воевода дал команду ударить и вправо и влево. При этом стальная хоругвь разорвалась с тыла и туда ударили возвращавшиеся всадники Кейстута. Разгром был ужасен. Все воеводы были убиты, захвачены все знамёна, уйти удалось немногим, но за ними никто и не гнался. Сандомирское воеводство было в руках князя Любарта и его брата Кейстута. Добычу взяли богатую. Две недели шли вереницы телег и огромных возов на восток. А междуречье Вислы и Сана горело, здесь вместо городов и местечек остался один только пепел.
На месте битвы литвины, упившись вина из бочек ляшских воевод, жгли костры и жарили на них змеёвое мясо. А кое-кто начал рубить его на колбасу. Коптили и варили её тут же. Мадьярских колдунов взяли живыми, безымянный жрец Перкунаса только глянул на них и отвернулся. А те огромными глазами смотрели, как дикие литвины пороли огромные змеевы туши на колбасу.
Князь Семён Юрьевич хохотал, упал на стол, только мясистый затылок трясся. Пересвет хмыкнул и подвинул ближе глиняную чашу с кусками мяса.
- Так это змей, что ли? – спросил он Бориса. Тот ухмыльнулся.
- Нет, боярин. Тех змеев мы давно слопали, это зубр. Но с тех пор змеи тут не показываются. Одно дело, когда их все боятся, и другое, когда их начинают ловить кому не лень, чтоб на колбасу пустить. И сами ляхи, что в плен взяли, попробовали, им понравилось. И тоже на колбасу стали их пускать. Разругались после этого с мадьярами, да нам и хорошо. А меня потом Любарт сюда отправил, он в родне с нашим князем. Так здесь и живу тиуном, а сотня моя, кто на землю сел, кто уехал в Литву, кто на Москву.
Пересвет с Родионом уже не пили, и даже не половинили. Хватит, решили они. Александр зевнул и вдруг сам не ожидая, запел:
- Мне приснился шум дождя,
- И шаги твои в тумане.
- Все я помню, в небо уходя,
- И сказал всему - "До свиданья!"
Родя глянул на него, удивлённо подняв брови, а хозяева, вытаращив глаза, выслушали и захмыкали:
- Помирать собрался? Так глистогонку-то нам отдай, с собой не бери на небеса-то!
Александр только усмехнулся и зевнул. Глянув на Родиона, он мотнул головой, типа, пошли уже спать. Пить не охота, так в койку пора. Зато тиун с князем ни в чём себе не отказывали. Виски уходило у них просто влёт.
- Ты не хлебай как воду, - Родион усмехнулся, глядя на Семёна Юрьевича, налившего себе полную кружку. – Утром болеть будешь, это же не брага и не меды ставленные, глистогонка штука серьёзная.
- Учить меня будут ещё! – распалился князь, и взглянул на тиуна. Тот, всегда серьёзный и осторожный, уже дремал в углу на лавке. Презрительно хмыкнув, Семён Юрьевич в три глотка выпил кружку, улыбнулся, кашлянул и закачался. Он глянул на Пересвета:
- Ну-ка, давай ещё песню какую, а то пьём как нехристи, не веселимся, только змеев всяких поминаем.
Тот чиниться не стал, тем более в расслабленный разум откуда-то пришли старые полузабытые стихи ещё с той, далёкой уже войны:
- Чёрная рубашка, шёлковый берет
- Времени, пожалуй, на любовь и нет
- Жёсткою рукою гладишь бархат щёк
- Ну, прощай, родная, в ад пошёл отсчёт
- К вечеру в окопе или на броне
- Ехать, ехать, ехать по своей войне.
- Шумная граната, ласковый привет
- Красная рубаха, шёлковый берет
Князь, положив голову на кулак, засопел носом. Выпрямился, нахмурился и набулькав себе ещё чуть-чуть, хлобыстнул разом.