Потом, когда они вернулись домой и новые вещи лежали разбросанные по неосвещённой комнате вперемешку со снятыми старыми, а Зара лежала на плече у Печигина и её рука с остаточной, как будто автоматической нежностью гладила его грудь и живот, хотя сама она, кажется, уже и пошевелиться не могла, Олег, всё ещё движимый ненасытимой потребностью дарить, спросил:
– Сколько б ты хотела, чтобы у нас было детей?
Зара приподнялась на локте, и даже в полутьме было видно, как её обычно замкнутое лицо раскрылось от счастливого удивления. Она словно теперь только поверила, что связь с Олегом существует не в одном лишь её воображении, и торопливо, почти испуганно положила пальцы на его губы, чтобы он не сказал чего-нибудь лишнего, что могло бы всё испортить.
– Кто тебя тянул за язык?! Скажи мне, кто?! Тебя! Тянул! За язык!!!
Касымов подался вперед, к Олегу, и лёг животом на столик между ними, накренившийся под этим грузом так, что коньяк и закуска опасно заскользили к краю, а тарелка с зеленью упала, украсив ковёр узором рассыпавшейся травы. Тимур не обратил на это никакого внимания, кажется, вообще не заметил. С полузабытых студенческих лет Олег не видел его таким пьяным. Когда он позвонил и попросил Печигина срочно приехать, сказав, что «будет разговор», его голос уже звучал странно, с многозначительными угрожающими паузами. Открывшая Олегу Зейнаб, провожая его в курительную, шепнула на ходу, что у Тимура неприятности на работе. Касымов встретил Олега в полутьме освещённой включенным телевизором курительной, развалясь в открытом на груди чапане на кожаном диване. Ему было жарко, муторно, тяжело, и пухлая рука, распахнувшая чапан, шарила по голой груди, ища, что ещё расстегнуть, чтобы стало легче. Налив Олегу полную пиалу коньяка, он протянул её со словами:
– На, выпей. Выпей за то, что тебя больше нет!
– Как это? – спросил Печигин, но от коньяка не отказался.
– Очень просто. Проще простого. Нет больше такого поэта – Олега Печигина. И не было. Ни в одном магазине во всем Коштырбастане ты не найдёшь больше своей книги. Ни в одной библиотеке, ни в одном ларьке или киоске. Всё, твои «Корни снов» выкорчеваны с корнем! Остатки тиража пойдут под нож.
– Почему? Что-нибудь случилось?
– По кочану! Кто тебя тянул за язык?!
Тут-то тарелка с зеленью и очутилась на полу. Олег наклонился подобрать траву и, глядя снизу на громоздившееся над животом на подушке второго подбородка пышущее лицо Касымова с раздутыми гневом ноздрями и сияющими в свете телеэкрана щеками, спросил:
– Я что-то не то сказал на вручении премии?
– «Не то» он сказал! Будь благодарен, что тебя не арестовали сразу после того, как ты сошел со сцены! Скажи спасибо, что отправился домой, а не в следственный изолятор.
Касымов выплёвывал слова с такой яростью, что Олег подумал: «Преувеличивает. Пугает, наверное».
– Зачем нужно было говорить про «Совхоз имени XXII съезда КПК»? Про сожжённые дома и обугленные камни? Ты что, не понимаешь, что о таком вслух не говорят?! Все знают, что война есть война, она давно закончена, благодаря мудрости президента заключен мир – что тебе ещё нужно?! Кому ты играешь на руку своими намёками? Даже не намёками – прямыми инсинуациями! Кого обманут твои славословия в адрес Гулимова, если любому ясно, что это лишь прикрытие, чтобы сказать о тех событиях! А всё остальное в твоей речи – пустые колебания воздуха, на которые никто не обратил никакого внимания. Я видел её в записи – если бы её, как планировалось, показали по телевидению, это было бы равнозначно официальному признанию того, что произошло в том кишлаке! Но этого не будет никогда! Слышишь, никогда! Тебя вырежут из церемонии вручения, и на экране ты больше не появишься!
Печигин удивился про себя, с каким равнодушием он это воспринял. Даже с облегчением, потому что уже ожидал худшего. Ну не покажут, и не надо. Главное, не заберут же у него назад премию и не заставят из-за нескольких случайных фраз возвращать обратно купленные Заре подарки.
Касымов откинулся на спинку дивана и, продолжая гладить свою безволосую грудь, наблюдал за Олегом. Не увидев в нем признаков сожаления, он обрушил на него ещё один взрыв ярости: