От уже стоявших вдоль аллеи стихов Олегу была одна польза – от них падала тень. Под прикрытием каждого стихотворения можно было передохнуть от нестерпимо палившего солнца. Народу в аллее было немного, поэтому, оглянувшись назад, Печигин сразу заметил не спеша идущего за ними японца, которого, кажется, видел ещё в музее в стайке других, на каждом шагу щёлкавших фотокамерами. Вот только японец ли он? На нём была майка с иероглифами, камера на плече, черты лица сжимались на солнце в самурайскую гримасу, но, когда он вошёл в тень, Олег заметил, что японец подозрительно похож на наблюдающего за его домом козопаса. Естественно, чтобы, не бросаясь в глаза, следить за Печигиным в центре города, он сменил облик, но рост, слишком высокий для японца, и ленивая походка оставались теми же.
Или всё-таки померещилось? Все эти восточные лица так друг на друга похожи! Вышел на солнце – и снова японец японцем, достиг полосы тени – и опять превратился в переодетого пастуха. Тень и свет чередовались в аллее с равными промежутками, соответствовавшими расположению стел, и с такой же периодичностью менялись в Печигине страх и облегчение, решимость подойти к козопасу и в упор спросить, зачем он за ним следит, и уверенность, что это обычный турист. Олег попросил Зару остановиться и дождался, пока он прошёл мимо. Вблизи японец уже ничем не напоминал пастуха, Печигин удивился, откуда у него вообще могла возникнуть эта мысль – не иначе как голову напекло. Хотя со спины… Нет, он больше не позволит себе думать об этом! Похоже, страх становился навязчивым и мог принять облик любого идущего следом.
Рядом с ними остановился пожилой, толстый, тяжело отдувавшийся коштыр. Одет он был очень небрежно, клетчатая рубашка наполовину заправлена в мятые штаны, наполовину выбивалась наружу, из кармана выглядывало горло чекушки. От него сильно несло спиртным и потом. В Москве Олег не сомневаясь принял бы его за бомжа, здесь, в Коштырбастане, он был не уверен. Задрав голову, старик читал стихотворение, в тени которого укрылись Олег с Зарой, шевеля полными губами, точно произносил про себя каждое слово. Иногда вздыхал, шмыгал носом, сквозь седую щетину прокладывала извилистый путь слеза. Вытерев нос ладонью, он что-то сказал Заре по-коштырски, потом повернулся к Олегу:
– Какие стихи! Чудо! Чистое золото!
Вытянул губы и поцеловал свои сложенные щепоткой пальцы. Затем достал чекушку, сделал глоток, растроганно улыбнулся Печигину и побрёл дальше по аллее. Сзади стало видно, что его штаны держатся на одной подтяжке – вторая оборвалась и болталась хвостом.
– Кто это? – спросил Олег Зару.
Та пожала плечами.
– Не знаю. Живёт, наверное, где-нибудь рядом. Я его уже не первый раз тут встречаю.
Новая мечеть была действительно громадной, в праздничные дни она вмещала до трёх тысяч молящихся. Сейчас она была пуста, в устланном коврами зале не было никого, кроме нескольких человек в дальнем конце, выглядевших крошечными, как карлики. Олег расстался с Зарой – для женщин была огорожена ширмами специальная часть зала, – взял у служителя на входе тюбетейку, снял обувь, вошёл. Осматриваясь, ступал ногами в одних носках по тёмно-красным молитвенным коврам, впитавшим в себя бесчисленные просьбы, жалобы, мольбы, надежды, сгустив их в плотную тишину, залившую слух. В этой тишине что-то сжатое само собой расправлялось внутри, и Олег без труда представлял коленопреклонённую толпу, наполнявшую это здание, возведённое Народным Вожатым для своего народа, чтобы придать его безбрежной тёмной массе форму, в которой он предстанет перед Богом. (Власть так же придаёт форму народу, как поэт – речи, подумал Печигин.) Но сейчас он был тут почти один, оторопело озирающийся иностранец, и если бы Аллах решил заговорить с ним на том языке, на каком здесь к нему обращались, он бы его даже не понял. Белая кошка приближалась к нему от михрабной ниши, беззвучно ступая по коврам и на глазах вырастая в размерах. Печигин присел и опасливо протянул руку её погладить, но, не дойдя нескольких шагов, словно распознав в нём вблизи чужого, кошка обошла его по дуге и не спеша направилась к служителю. Хоть бы мяукнула… Печигину вспомнился рассказ Тимура о белом тигре, укрощённом Гулимовым в Дели.