Её распирала гордость от того, что она не испугалась, и восторг от значимости события, так что его ужас, кажется, совсем не доходил до неё. Но, говоря о том, как военные расстреливали пытавшихся спастись вплавь, Наська вдруг запнулась, глубоко вздохнула, словно разом осознав случившееся в тот день, и заревела – сначала тихо, потом в голос. Её всю трясло, она размазывала по лицу слёзы, давилась чаем, Сергей пытался её успокоить:
– Ну что ты, Насть, что ты, это же давно всё было! Мы с тобой столько раз уже об этом говорили…
Печигин смотрел в окно. От горячего чая он весь обливался по€том, но внутри было прохладно. На дальнем берегу реки воздух едва заметно дрожал над обугленными камнями, но больше там нельзя было заметить никакого движения. В блеклом от жары небе не было ни одной птицы, высокая пожухлая трава застыла как неживая. Олег не удивился бы, если б эта невыносимая неподвижность разрядилась у него на глазах ударившей ниоткуда, из пустоты небес молнией во весь горизонт. Пейзаж на том берегу застыл в ожидании удара, который расколол бы его мёртвое безразличие, – но молнии не было. Не было ни грома, ни даже слабого ветра в траве. Только рядом, в комнате, понемногу стихая, Настина истерика перешла в прерывистое собачье поскуливание. Скоро она уже успокоилась до того, что, продолжая всхлипывать, потянулась за новой конфетой.
За Печигиным зашел Рустем: молодые приехали из города, где состоялась официальная часть бракосочетания, и Олегу пора было возвращаться, если он хотел быть на свадьбе с самого начала. Печигин поднялся, спросил Сергея, придет ли он, тот покачал головой:
– Там водки будет море, мне туда нельзя. Если сорвусь, потом не остановиться. Лучше вообще не ходить.
Прежде чем Рустем увел Олега, Сергей отозвал его «на два слова» и предупредил:
– Ты смотри, с ними поосторожней. Они вообще-то ребята не злые, но мне рассказывали, как тут людей за мобильник убивали. И не по злобе, а так, со скуки.
Сергей с Настей вышли из дома за Печигиным; когда он оглянулся от калитки, они смотрели ему вслед. Солнце било им в глаза, оба морщились, и в их лицах нельзя было угадать никакого выражения. Только теперь Олег заметил, до чего эти одинаково смятые напором света лица друг на друга похожи. Сергей лениво махнул Печигину рукой на прощание, и Настя тут же, поспешно и неумело, повторила его жест…
Все столы уже были заняты, гостей было человек триста, а может, и больше. Мужчины и женщины сидели отдельно, мужчины справа, женщины слева от невысокого помоста, предназначенного для новобрачных. Когда подошли Олег с Рустемом, их как раз обводили вокруг костра. Невеста в белом, с сильно набелённым и застывшим, как у куклы, лицом, время от времени кланялась, не глядя по сторонам, жених, в костюме с галстуком, переминался рядом, кажется, не больше Печигина понимая смысл ритуала. Олег достал фотоаппарат и сделал несколько снимков, потом спросил Рустема, почему у невесты такой замороженный вид.
– Так полагается, – объяснил Рустем. – Все должны видеть, что она стесняется.
Сохраняя то же сходство с механической куклой, невеста с женихом и двумя свидетелями села за столик на помосте – есть и пить на глазах у всех, чтобы новая родня могла оценить её манеры и скромность. Печигин стал подыскивать себе место, но на мужской половине всё было занято. Он напрасно шарил взглядом по плотным рядам деловито приступивших к угощению коштыров, пока не заметил поднятую руку Мансура, сохранившего свободными пару мест для него и Рустема. Садиться к Мансуру совсем не хотелось, наоборот, Печигин рассчитывал затеряться в толпе гостей, чтобы больше с ним не встречаться, но выхода не было. За одним столом с развалившимся на стуле Мансуром расположились все Рустемовы друзья, с разной степенью приближения копируя его презрительно оценивающий взгляд на окружающее. Едва Олег сел и опрокинул первую до краёв налитую пиалушку водки, Мансур поведал ему, что зря невеста из себя целку строит – свадьба-то «пионерская», иначе говоря, «по залёту». От выпитого он весь вспотел, расстегнул на груди рубаху и с каждой пиалой водки наливался густой, тяжёлой неприязнью ко всему вокруг. Масляные глаза его делались чернее, а блестящие от жирного плова губы кривила нехорошая усмешка. Может быть, подумал Печигин, он и меня к себе приблизил из-за того, что я не отсюда? Предположение выглядело правдоподобным, потому что Мансур то и дело предлагал Олегу выпить «за ваших»: