Он улыбается. Искренне и открыто. А я в замешательстве выхожу из переговорной и направляюсь в свою комнату, но через огромные окна вижу Ибрагима в саду и резко меняю курс.
Иду на него, как гружёный товарняк. Полна решимости, полна мыслей. Даже его хмурый взгляд не останавливает меня.
— Надо обсудить кое-что совершенно не личное, — говорю, приблизившись.
Ловлю на себе его удивлённый взгляд и, пользуясь замешательством, хватаю за руку и веду за собой.
Хочется жрать и переводчицу. В идеале, всё сразу. Посадить её на колени и чтобы кормила меня чем-нибудь не отравленным, пока я в очередном припадке не кинулся жрать её. Это не нормально! Одно её неловкое движение и мне на глаза падает шторка, хотя, по идее, уже должно было отпустить.
Контракт ещё этот, чтоб ему… Хотя, тут скорее ожидаемо. И спустился он уже с такой рожей, что, даже если бы я выложил перед ним бумаги, он бы так ничего и не подписал. Уж не подалась ли она с претензиями после того, как выставила меня? Баба на эмоциях… могла. Чёрт. Ладно, похер. Такси приедет через полчаса, можно будет наконец-то свалить из этого уютного гнёздышка.
Быстро кидаю вещи в сумку и слышу за спиной стук по стеклу. С балкона.
Сердце делает скачок, а в кровь кто-то щедро подливает адреналин. Если б ещё и встал, было бы неловко: разворачиваюсь и вижу брюнеточку на пару с турком. Я ахреневаю, он ахреневает, оба теряемся в догадках, а переводчица вваливается, как к себе, таща его за собой, как на буксире, и говорит своим хорошо поставленным голоском:
— Разговор по работе.
Если бы она предложила составить расписание, чтобы мы с турком ненароком не скрестили шпаги, я бы удивился меньше.
— Мимолётная связь не влияет на мои бизнес-решения, — говорит турок язвительно, а переводчица отвечает спокойно и уравновешенно:
— Разумеется, Шахин-бей. Есть информация, которая заинтересует вас обоих.
— Не думаю, — цедит сквозь зубы, а я чувствую себя третьим лишним, прям как утром на её балконе.
— Ты хотел этот контракт? — спрашивает у него в лоб.
— Нет, я ради прикола два месяца переписывался с этим красавчиком, — кивает в мою сторону, а я гаркаю в ответ:
— Польщён!
И попутно отмечаю, что по-русски он говорит превосходно. Причём, на «неправильном», разговорном. С акцентом, но сути дела это не меняет. А на контакт с ним вышла мать… надо будет поспрашивать, где она его нарыла.
Переводчица смотрит на часы и выдаёт на одном дыхании:
— Господина Соболева, как и нашего юриста, отравили вчера за ужином. И красавчиком, должна заметить, он не выглядел. В саду перед последней встречей я случайно подслушала разговор двух мужчин, говорили шёпотом, где-то в районе стены из восхитительной красоты цветов, уловила урывками, но «переводчица» услышала достаточно отчётливо, после чего звучали фразы «он всегда был падок на женщин, как и его отец», «тянуть долго не получится» и «не дёргайся, всё под контролем». Сюда же прибавляем невесть куда девшегося второго юриста и ярко выраженное недовольство Али на первой встрече. Однако, не могу утверждать, что шипел в саду именно он. Выводы делайте сами, мне нужно собрать вещи.
Оставляет нас с турком наедине и грациозно сваливает тем же путём, каким пришла.
— Эта женщина меня с ума сведёт… — бормочет турок на русском и трёт лицо обеими руками. — Я разберусь, но заранее могу сказать, что Али в саду не было.
— С чего такая уверенность? — ухмыляюсь в ответ.
— Во-первых, я доверяю ему, — отвечает, глядя на меня с презрением, — во-вторых, он был со мной последние полчаса до встречи. В-третьих, его недовольство утром более, чем обосновано. Исправленный подпункт в пятом разделе вообще не имеет ничего общего с тем, что обсуждалось!
Заметил, чёрт нерусский!
— Вот теперь это похоже на переговоры, — широко улыбаюсь в ответ, — это я готов обсудить.
— Никаких обсуждений, — рубит с плеча, глядя на меня с вызовом. — Первоначальная версия.
— Окей, — соглашаюсь легко, а он напрягается. Правильно, есть «но». Делаю паузу, глядя ему в глаза, и выдаю: — Тогда сокращаем время между поставками на две недели. Три месяца — это слишком. У нас на складе мышь повесится.
— А, это, — выдыхает с облегчением и даже не думает его скрывать, — без проблем. Могу поставлять чаще. Три месяца — начальный вариант, пробный.
— Два будет достаточно и вносим поправку, что данный пункт может быть изменён по соглашению сторон, — добиваюсь своего, но чувствую себя обманутым. А он о чём подумал?
— Без проблем, — кивает серьёзно. — Второй юрист не объявился?
— Нет, — отвечаю сквозь зубы, — и меня это напрягает. Вряд ли я улечу, как планировал.
— Думаю, с виллы вам всё же лучше уехать. Договор подпишем электронно.
— А как же… — начинаю едко, но сам себя перебиваю. Нахера спорить, если возражений нет? Вообще нет ни малейшего желания участвовать в его разборках. Своих хватило в своё время, еле ноги унёс. — Согласен, так будет лучше.
— Во сколько самолёт? Попробую выяснить на счёт второго.
— В три двадцать, — отвечаю, приглядываясь. И что он попросит взамен на юриста?
— Пришлите мне его данные в почту, — говорит уже на полпути к балкону.
Вроде, логично — уходит так же, как пришёл, чтобы не привлекать лишнего внимания, но всё равно под ребро как будто отвёртку вгоняют. Это моя переводчица!
«Собака на сене» — усмехается внутренний голос и идёт нахер со своими комментариями, но неожиданно возвращается турок и с неподдельной тревогой смотрит на меня с балкона.
— В чём дело? — спрашиваю, резко открывая дверь.
— Её нет, — отвечает Шахин, — вещи есть, её — нет. И на полу кровь.
Вылетаю на балкон, отпихивая его в сторону, перемахиваю на её и влетаю в комнату. Кровь и чулки на полу, остальные вещи собраны в крошечный чемоданчик на колёсах, с которым она прилетела. Внутри меня вновь просыпается спаситель, поднимая голову под оглушающие удары сердца, и я тут же вспоминаю таксиста. Возвращаюсь на балкон, спеша проверить теорию.
Один, второй, третий… выдох облегчения. Вот она, в туфлях на босу ногу, завязывает галстук на шее юриста.
— Аркадий Петрович, Вы бледный, — говорит с укором, — если Вас не впустят в самолёт, мне придётся остаться. А я к маме хочу.
— Диана, клянусь, мне гораздо лучше! Гораздо!
— Это Вы на паспортном контроле будете объяснять… — ворчит, затягивая на его шее петлю, — ну что Вам, грудь показать, что ли?
Ибрагим рядом тихо хмыкает, а всё во мне отзывается громким «да!» на поставленный вопрос.
— А вот и румянец! — тихо смеётся переводчица. — Так-то лучше!
— Охото Вам издеваться над старым больным человеком?
— Ну, приболели немножко… — отвечает с ухмылкой и смахивает несуществующие пылинки с его пиджака, — бывает. Ещё контракт править, отработаете своё.
— Пятый раздел? — уточняет деловито.
— Конечно! — фыркает возмущённо. — Обдираловка.
Шахин что-то говорит на турецком, а я стискиваю зубы и пытаюсь запомнить. И на всякий случай посылаю его на немецком.
6.
Ибрагим провожает меня таким откровенным взглядом, что бросает в жар.
— До встречи, душа моя, — говорит тихо на родном языке, прежде чем захлопывает дверцу.
Такси трогается, неспешно разгоняясь, а я оборачиваюсь и смотрю на него, пока он не скрывается из вида. Как не обернуться? Такой душещипательный момент. Что я, мелодрамы, что ли, не смотрела? Слезу бы из себя ещё выдавить, да горячую ладонь на прохладное стекло положить, но это, пожалуй, всё же перебор.
Сняла одну туфлю и поморщилась. Осколок от разбитой утром лампочки вытащить удалось, но было бы гораздо приятнее, если бы кто-нибудь потрудился убрать следы моего буйства на фоне страсти и я не наступила бы на них вовсе, собираясь второпях.
Это место, вопреки ожиданиям, я покидала без боли душевной и каких бы то ни было сожалений. Что бы там Ибрагим не имел ввиду, поверить в то, что его поразила стрела амура, я не могла. Увлёкся? Пожалуй. Но что-то большее… большое, глубокое, искреннее — точно нет. Сегодня я Станиславский.