Через пять часов, когда чёрная россыпь иероглифов стала сливаться перед глазами в неразборчивую каракульную мешанину, я поднял ширму, скатал последний рулон и жестом показал русалке, что книги можно убрать. На выходе из здания стояла пара банкоматов. Я походя всунул в один свою банковскую карту – если российские спецслужбы уже взялись за меня, счет скорее всего будет заблокирован – и после секундного размышления набрал сумму. За услуги в Китае платили по странному принципу" после и сколько сочтете нужным", но, на удивление, бизнес в стране процветал. Через секунду на экране замигала надпись «Оплата произведена», и на втором слое «Спасибо за ваш визит. Будем рады видеть вас снова». Вот и ладненько. Пока не заблокировали. Значит, какое-то время у меня ещё есть. Я выдернул из банкомата карточку и выскочил на улицу.
Снаружи меня подхватил горячий, солёно-слёзный муссон и уже не отпускал ни в просторной красной шаланде такси, пойманной мною тут же, на узкой улочке меж облупленных небоскребов, – он залетал в открытые настежь окна и ласкал, держал меня нежными, родными ладонями – ни когда я поднимался по выщербленной каменной лестнице старого кладбища, многоступенчатым амфитеатром врезанного в склон холма над роскошной, подернутой пастельно-бирюзовой дымкой бухтой; ни потом, когда я медленно присел на колени и прижался лбом к тёплой, напитанной солнечным светом башенке-надгробию с многослойными завитками крыши. Симпатичная молодая женщина со смеющимися глазами, какой я её помнил по сохранившимся фотоснимкам, смотрела на меня пристально, не отрывая взгляда, будто пытаясь впитать меня всего, впечатать, выгравировать в своей памяти до мельчайших деталей… «Вот и я, добрый вечер, мама…»
Она продолжала неотрывно смотреть на меня и улыбаться. «Видишь, каждый раз я приезжаю к тебе всё более взрослым… скоро стану старше тебя… и всё более сильным и умным…» Она засмеялась, засветилась, протянула изящную золотистую руку, сотканную из солнечных лучей и соленого ветра, и ласково потрепала меня по волосам. «Ты мой взрослый, самый-самый глупый и самый-самый любимый сын…»
…не отпускал он меня и тогда, когда я лежал вниз лицом на пустынном песчаном пляже, том, что почти напротив интерната – только спуститься вниз по ущелью, по заросшей влажной зеленью туннельной аллее к океану – и лениво смотрел, как переливаются застрявшие в ресницах соленые капли под робкими лучами вечернего солнца. После полуторачасового заплыва голова слегка кружилась, тело было легким и невесомым, будто всё ещё парило в зеленовато-прозрачной толще воды. Именно ради этого сладостного ощущения полета, которого безжалостно лишает нас воздух, мы в детстве купались в любое время года, даже в страшный сезон штормов – надо было лишь неслышно, втайне от дежурного воспитателя, выскользнуть из окна подсобки, выходящего в заросли чайного кустарника, быстро-быстро добежать до побережья, скинуть с себя всю одежду, чтобы потом не выдать себя мокрой футболкой или штанами и… и летай! Главное было не бояться. И я не боялся – ведь тонет лишь тот, кто боится…
Солнечный диск вяло погружался в блеклую воду, как разморенная медуза, утягивая за собой шафрановые щупальца-лучи. В тех книгах, которые я бегло просмотрел сегодня, я не обнаружил ни намека на существование третьего слоя. Ни-че-го. Немного заинтересовала меня лишь одна из ранних работ, да и то из-за самой темы. В ней профессор анализировал мифологию различных народов и классифицировал все нации по двум категориям – те, кому с разной степенью успешности и на разных этапах своей истории удалось воплотить в жизнь свои мифы-мечты (да-да, оказывается, мечты есть не только у людей, но и у наций. Вот уж никогда об этом не задумывался!), и те, кто потерпел в этом неудачу. Однако ученый ограничивался лишь сухой классификацией, не объясняя причин подобных удач или провалов. В целом же я остался топтаться на том же месте, откуда начал. В голове услужливо всплыла старая пословица на древнем, а потому однослойном вэньяне – «не спросив дороги, не спеши вперед». Однозначно разумно, но в твоем случае, Алекс, дорогу спрашивать не у кого, да и в общем-то небезопасно. Может, стоит заглянуть в университетскую библиотеку, а потом уже встретиться и с самим профессором?
Я вздрогнул, когда рядом с моей головой вдруг раздался сухой шорох. Мастер неслышно подошёл по песку – на вкрадчивых тигриных шагах не сказывался возраст – и присел рядом, положив ладонь мне на затылок. Я почувствовал, как тело невольно напряглось под этой обманчиво мягкой ладонью… Чего там скрывать, я никогда не отличался особым послушанием, а воспитание у нас в спортинтернате не отличалось особой мягкостью, следуя древнему принципу, что только из-под огненной палки выходят достойные люди. Что ж, может, оно и так… а, может, и нет… как теперь узнаешь? Но тело об этом помнило, даже спустя столько лет, и я снова зябко поежился.