— Вот только семью, прошу, вмешивать не надо!
— Как скажете… Но с этой минуты их безопасность обеспечивает федеральная служба. — Игорь Дмитриевич покрутил в пальцах ручку, на кончике пера вспыхнула золотая искорка. — Итак, Андрей Ильич, мы договорились?
— От таких предложений нет возможности отказаться.
— Хороший ответ. — Ручка быстро зачеркала по четвертушке бумаги, выводя в столбик короткие строчки. — Эти фамилии могут всплыть в ходе расследования. Безотлагательно дайте мне об этом знать. В любое время дня и ночи!
— Могут или должны?
Игорь Дмитриевич устремил на Злобина тяжёлый взгляд. Разлепил тонкие губы и, чеканя каждое слово, произнёс:
— Это не заказное дело, Злобин. Для грязной работы у нас есть другие люди. Мы достаточно долго во власти, чтобы обрасти полезными дураками, высокообразованными карьеристами, преданными взяточниками и исполнительными казнокрадами. В кадрах у нас недостатка нет. Вам поручается только то, на что вы способны. Принципиально честное расследование. Без обиняков и компромиссов. Невзирая на должности и заслуги. С реальной угрозой для собственной жизни.
Он вывел ещё несколько строк и толкнул листок по столешнице к Злобину.
«Д» — 1
23:02 (в.м.)
Волкодав
Страшнее нет деликатеса, чем свиной язык. Вкус, безусловно, нежнейший, но, что называется, на любителя. А вот вид неочищенного, пупырчатого, мертвенно белого языка… Жуть! Навевает мысли не о гастрономии, а о прозекторской и вскрытии трупов.
Варёные языки Громов с детства не жаловал. А впервые увидев труп висельника с выпавшим до грудины сизым языком, клятвенно пообещал себе даже под угрозой голодной смерти не брать в рот эту деликатесную гадость.
Сейчас ему показалось, что собственный его язык ампутировали, а на его место пришили мёртвый свиной язык. Трупно-холодная, пупырчатая гадость забила рот и никак не хотела пошевелиться. Он разлепил губы и вытолкнул наружу струйку вязкой слюны. Сразу же удалось сделать свистящий вдох через рот. Перебитый на ринге нос, если долго лежать на спине, нормально функционировать отказывался. Барахлил, как забитый карбюратор.
Вокруг было темно и тихо. Но, почему-то показалось, уютно. Во всяком случае, лежал он точно на чем-то мягком. Руки и ноги были свободны.
«Уже кое-что. Не в камере с обитыми почками, и ладно».
Громов часто задышал, накачивая в кровь кислород. Постепенно хмарь вышла из головы. Он вспомнил все, что предшествовало погружению в вязкую, как тина, пустоту.
Ретроспектива
Волкодав
Двое, дождавшись, когда он подойдёт ближе, рывком поставили человека на колени. Руки у него были скованы наручниками за спиной. Странно, но человек ни охнул, ни выматерился. Рухнул на колени, как манекен, с подломившимися ногами.
Двое в одинаковых серых ветровках молча развернулись и пошли по траве к асфальтовой дорожке. У гаража остался Громов и тот, кого он должен был убить.
И тут Громов осознал, что, в принципе, всё равно, в кого он выстрелит: в себя или в другого человека. Разница лишь во времени, отпущенном до смерти. Мгновенье или несколько дней. Максимум — недель. О годах можно даже не думать. Даже если и отпущены пару лет, всё равно их лучше считать неделями. Больше получится.
В том, что жизнь киллера точно отмерена, Громов не сомневался. Больной СПИДом способен протянуть дольше. Потому что эвтаназии ему не полагается. А о контрольном выстреле для киллера всегда есть кому позаботиться.
Он с холодной отстранённостью проанализировал всю свою жизнь. Получалось, она прямиком шла сюда, в воняющий мочой и прелым дерьмом тупик у стальных «ракушек». Рано или поздно, но из него бы сделали человека с пистолетом в руке, пустой головой и заледеневшим сердцем. И не важно, кто. Важно, что слепить такого человека из Володьки Громова было проще простого.
Рука с пистолетом сама собой стала подниматься. Ствол замер на уровне головы приговорённого к смерти.
Он вдруг так же заторможено поднял голову и подставил лицо под скупой свет фонаря. Тусклым золотом блеснули два ряда коронок.
— Исмаил?! — удивлённо прошептал Громов.
Авторитет «останкинских чехов» ещё шире расплылся в совершенно обдолбанной усмешке. Глаза его были, как два шарика тёмного стекла. Ни мыслей, ни чувств.
«Один фиг, он уже мёртв. Мы все давно мертвы!» — мелькнуло в голове Громова.