Злобин проверил содержимое коробок и понял, скучно не будет. Кто-то заботливый доставил в тайное убежище материалы, изъятые в конторе Коркина.
«Когда успели? Оставил же все в сейфе у Игнатия Леонидовича. Полчаса на интервью на «Эхе», пять минут сюда. Получается, рабочее место нам подыскали раньше, чем мы под пули попали? Вот, значит, как… Отставка отставкой, а работа — работой», — решил Злобин и принялся разбирать бумаги.
Постепенно из разрозненных фактиков, из пересечения фамилий и должностей стала проступать схема. А когда по радио передали о «лимоновой революции» на Ордынке, Злобин понял, что схема — не плод его воображение, она — работает.
Он вспомнил своё странное ощущение в момент побуждения в купе питерского поезда. Ощущение полного осознания, что каждое событие, свидетелем которого ему предстоит стать, каким бы случайным и непреднамеренным оно не казалось, будет проявлением хорошо спланированной и масштабной операции. Нет, это не паранойя, не шпионские игры утомлённого сознания «силовика», не профессиональная привычка выискивать умысел и мотивы, а то самое интуитивное сверхзнание, о котором взахлёб пишут авторы книжечек по эзотерике. Оно не нуждается в доказательствах, оно само притягивает их. Оно не требует веры, а обязывает к действию.
Злобин знал, что создана разветвлённая сеть единомышленников, формально не связанных между собой ничем, кроме образа мыслей и возможностью реализовать их в действии. Судя по всему, они уже начали действовать. Каждый на своему месте, исходя из своих сил и возможностей. Внешне разрозненные, спорадические усилия сливались в один мощный поток, способный сокрушить раздувшуюся химеру «управляемой демократии». Он знал, но лишь теперь мог доказать любому.
— О хозяевах, как о мёртвых, либо хорошо, либо никак, — пробормотал Сергей.
Сергей сначала помогал, выискивая через Интернет дополнительную информацию. Потом стал выдыхаться, а когда «Стрим» неожиданно накрылся, он демонстративно захлопнул крышку ноутбука, снял с полки первую попавшуюся книжку и уселся с ней в кресло. Всегда общительный и ёрничающий по любому поводу, он вдруг замкнулся и перестал реагировать на передвижения Злобина по комнате.
— С чего ты взял, что я именно их имел в виду? — спросил Злобин.
— Потому что вы умный, Андрей Ильич. И профессиональный работник прокуратуры. — Сергей закрыл книгу, заложив страницу пальцем. — Знаете, на фронтоне Генпрокуратуры надо выбить слова Лазаря Кагановича: «У каждой аварии есть имя, фамилия и отчество». Мы же этим и должны заниматься, устанавливать конкретную вину конкретных лиц, или я что-то не понимаю?
— В принципе, верно.
Вся схема Злобина была испещрена фамилиями. Частично, он были, что называется «на слуху». Многие неизвестные широкому кругу, зато служили во влиятельных организациях. Большинство, очевидно, были известны и авторитетны только в узких кругах, а названия организаций и фирм, в которых они подвязывались, ничего не говорил ни уму, ни сердцу. Какие-то невнятной ориентации фондики, фирмочки с маловразумительными названиями и коммерческие университеты, привлекавшие студентов отсрочкой от службы в армии.
— Можно переквалифицировать «идиотизм» в «преступную халатность, повлёкшую тяжкие последствия»? — Сергей кивнул на приёмник. — Двести девяносто третья статья, как с куста. За такой бардак импичментом не отделаться. Сажать надо за такое. Хорошо и надолго. Согласны, Андрей Ильич?
— К чем ты клонишь?
Сергей судорожно вздохнул.
— Короче, я пас, Андрей Ильич. Ухожу, пока есть время и повод. Вы, типа, в отставку подали. Мне сам бог велел следом за вами выйти. Не ровен час, сейчас за вами приедут. А вы меня по доброте душевной за собой потяните.
— Куда?
— Не знаю. Может, назад к Игнатию Лойоле, может, куда повыше. Только я никуда не пойду. Просто смысла не вижу. — Он опять судорожно, как от удара под дых, вздохнул. — Даже тупому ясно, к чему все идёт. Сейчас одна стая начнёт жрать другую. Как задавит, так призовёт нас расследовать и воздать по заслугам побеждённым. Вы же сами рассказывали, что работали в бригаде по Белому дому.
— Ну, была такая куча дерьма в моей карьере, Серёжа. Только мы своё дело сделали честно. Не я решал закрыть дело по амнистии и похоронить его в архиве.
— Вот и я о том же! Сейчас холопам чубы вместе с головами поотрывают, а паны все в белом останутся. Типа, амнистированные.
— На счёт чубов, к сожалению, ты прав. А на счёт амнистии ты глубоко заблуждаешься. На это раз у них всерьёз. Перемирия не будет.