«Будучи счастлив возможностью не только оказаться в обществе человека столь замечательного и заметного, но и беседовать с ним - что, как известно доподлинно, удавалось немногим, ибо Халдо предпочитал вести жизнь крайне уединенную - автор, конечно, горел желанием задать великому саманавадо множество вопросов: узнать его мнение о той или иной книге, спросить совета в выборе чтения, выяснить нынешние его вкусы, пристрастия, поинтересоваться текущей работой, полюбопытствовать об открытиях и находках, сделанных им уже после создания «Берегов». Халдо же - хоть, казалось, и не чуждался такой беседы - самым решительным образом отказался вести ее в стенах Библиотеки, объяснив, что строго придерживается определенных правил, позволяющих ему из любой ситуации извлекать полноту возможного удовольствия. По его словам, это было особого рода искусством, постижению и совершенствованию которого он посвятил последние годы своей жизни. Один из его приемов - хорошо знакомый всякому читателю «Берегов одиночества» - состоял в том, чтобы не смешивать меж собой однородные переживания, поскольку это не позволяет раскрыть присущую им глубину, наилучшим образом доступную восприятию именно благодаря противопоставлению. Так, по его мнению, беседа о книгах в окружении книг была подобна рисованию мелом на листе белой бумаги - а потому он поставил автора перед своеобразным выбором: либо отправиться тотчас в какую-нибудь пристойную харчевню, и вот там уже, наслаждаясь обедом, продолжать разговор о книгах - либо, не покидая стен Библиотеки, перейти к обсуждению, скажем, хорошей кухни. В полной мере осознавая свою полнейшую неспособность поддержать хоть сколько-нибудь связную беседу на подобную тему, автор предпочел первую из предоставленных возможностей - на что Халдо заметил, что, в действительности, выбор является здесь надуманным. По его мнению, всякая дельная беседа о кухне, да еще на голодный желудок, неизбежно окончилась бы в трактире; с другой стороны, отобедав, двое ученых мужей, обменявшись мыслями отвлеченными, насладившись сполна разговором касательно книг, пожелали бы вскоре вернуться в их окружение, столь для себя естественное, что в нашем случае означало - под своды Библиотеки. Однако, если бы только обед удался на славу, само это переживание непременно бы побудило товарищей, оказавшихся вновь среди книг, в привычной своей среде, к обсуждению особенностей и достоинств отведанных только что яств, которое непременно переросло бы в разговор о собственных - эти слова произнес он с особенным выражением - открытиях и находках в подобной области. Автор поспешно заметил, что не располагает пока, к сожалению, сколь-нибудь значимым опытом этого рода - в ответ на что Халдо взглянул на него с неподдельным состраданием и сказал: ну, так идем же скорее! Оказавшись в небольшом заведении, отличавшимся, по его словам, занимательным своеобразием, не идущим в ущерб вкусу и качеству, Халдо подробно и вдумчиво изучал меню, советовался с хозяином, вытребовал к себе повара, долго обсуждал с ним особенности приготовления, и сделал, наконец, заказ для нас обоих - хотя автор и предполагал поначалу ограничиться кружкой-другой привычной ему оммы.
Беседа текла ко взаимному удовольствию; Халдо не только охотно делился собственными впечатлениями о прочитанных книгах, но и с большим - и крайне лестным для автора - интересом выслушивал его скромные суждения. Питая особую страсть к старой и незаслуженно забытой литературе, Халдо, по его словам, не располагал достаточно широким кругозором в современной словесности, а потому рад был возможности услышать о стоящих книгах - из тех, что написаны были в последние годы. Ел он также с видимым удовольствием, смакуя блюда, которые - распознавши в Халдо ценителя и знатока - готовили для него с особенным тщанием. Впрочем, даже и самая изумительная еда не только не отвлекала его от обсуждения, но, казалось, действительно способствовала течению беседы. Так или иначе, обед подошел к концу. Вернувшись в Библиотеку, где у Халдо еще оставались кое-какие дела, мы продолжили разговор; тут же, резко переменив тему, он принялся объяснять свои взгляды не только на кухню, как таковую, но и чувственную сторону жизни в целом. Его утверждение о неделимости и равнозначности половин, из которых состоит человек: духа и плоти, тела и разума, а также рассуждения о необходимости поиска равновесия между ними были ясными и убедительными. Чтобы стать хорошим саманавадо - говорил он - недостаточно научиться собирать под одной обложкой разрозненные чужие мысли. Весь смысл этого искусства состоит в созидании цельности из отдельных, дробных частей - а чего, в этом случае, стоит мастер, не умеющий собрать в единое целое свою собственную жизнь? На выдвинутое автором возражение касательно первичности и превосходства идеи, Халдо ответил, что размышляющий подобным образом человек, может быть, и способен написать хорошую нравоучительную книгу, годную для воспитания незрелых юнцов, но никогда не создаст ничего действительно стоящего, в силу собственной однобокости. На одной ноге далеко не уйдешь - сказал он, а потому единственный путь к хорошим книгам лежит через хорошую жизнь, в которой отдельные части не противостоят, не мешают друг другу, но взаимодействуют слаженно, раскрываясь в полноте благодаря обретенному единству. Он не отрицал, что в каком-то смысле тело и в самом деле служит для духа клеткой - наподобие той, где содержат в неволе пойманных певчих птиц; видел он в подобном ограничении, однако же, не препятствие, но скорее творческий вызов; подобно тому, как правила стихосложения, хотя и ограничивают поэта определенными рамками - как река ограничена берегами - они же и позволяют потоку чувства принять не только определенное направление, но также и выраженную форму, в которой свободно разлитая в мире красота словно сгущается и уплотняется. Быть поэтом, по его мнению, означало превратить собственную тюремную камеру в роскошно обставленную комнату с прекрасным видом - а потому всякому, кто желает состояться на этом поприще, следует развивать не только умение составлять слова в строку, но прежде всего - умение складывать отдельные части себя в завершенное целое.
Впечатление от этих слов, подкрепленных примером собственной его жизни, было огромным - а созданные им шедевры служили неоспоримым доказательством его правоты. Вполне удостоверившись в превосходстве его точки зрения, автор счел для себя совершенно необходимым последовать убедительным доводам Халдо, и спросил у него совета касательно первых шагов на пути обретения столь желанного равновесия. Выучись готовить - ответил тот. А еще - отыщи-ка себе подружку, да не забывай к ней наведываться почаще. Трубку курить, пожалуй, будет совсем не лишним - но чтобы не впопыхах, между делом, а вдумчиво так, со вкусом. И непременно же сразу и приучись разбираться в стоящем табаке. Ну, и попробуй ойи, при случае. Только не быстрой, конечно, а правильной, настоящей. Не всем она подойдет - сказал он - но уж если вы с ней друг дружке окажетесь по душе, она тебя дальше всему и сама научит. В общем - продолжил Халдо - не так уж важно, что именно, как, и в какой последовательности предпринять: гораздо важнее само понимание цельности, само стремление к равновесию. Но эти четыре пути - они самые благодарные, самые щедрые. У всякого своя предрасположенность, свой путь к полноте бытия - говорил он - кому-то, возможно, следует скользить по волнам под парусом, или выращивать цветы у себя под окном. Что до меня, то путь мой - закончил Халдо - лежал поначалу единственно через кухню; необходимо, однако же, испробовать многое, чтобы найти то самое - и тебе ли, как саманавадо, этого не понять?
Последовав его совету, автор, среди прочего, посвятил некоторое время прилежному освоению кулинарного искусства. И хотя отсутствие природного таланта к высокой кухне вскоре проявило себя с достаточной очевидностью, это никоим образом не приуменьшило его радости, поскольку даже и сам процесс обучения оказался чрезвычайно захватывающим, так что путь этот, шаг за шагом, действительно вел его - да и продолжает еще вести - к восстановлению целостности. Хорошая кухня, и верно, оказалась во многом подобной ремеслу извлекателя: выбор продуктов, правильное хранение и подготовка, усвоение общих законов приготовления, сочетания, искусство подачи готовых блюд - все это требует отношения столь же искреннего и внимательного, как составление, скажем, хорошей выборки. Ограниченные определенными рамками, оба занятия эти оставляют открытой возможность творческого подхода - и данная книга, являясь своеобразным плодом изысканий автора, что доставили ему столько счастливых мгновений, возможно, окажется полезной даже и совершенно неподготовленному читателю, пожелавшему научиться созданию блюд вкусных и чрезвычайно простых, поскольку первичным намерением именно и служило написание сборника легких в освоении и приготовлении рецептов. Принцип, согласно которому были они отобраны среди множества, заключается в том, что каждое из представленных в книге блюд может служить основой, отправной точкой для бесконечного множества вариаций - что требует от читателя скорее не строгого следования рецептам, но понимания общего видения, заложенного в основу - и самостоятельного исследования открывающихся перед ним возможностей.