— Итак,— сказал несколько громче Ястрембский, укоризненно обращаясь к нолковпику Михальскому,— говорить о поражении врага несколько преждевременно,
— Пан ротмистр прав,— заметил Радзивилл.
— Но откуда так подробно знает обо всем этом пан ротмистр? — спросил Шпачинский и, поймав предостерегающий взгляд Радзивилла, поспешно добавил: — Прошу прощения у пана ротмистра.
Ястрембский устало подпер голову рукой, и некое подобие улыбки искривило его тонкие губы,
Помолчав немного, Ястрембский снова поклонился коронному гетману и заговорил:
— Известно, что Хмельницкий приказал Золотаренку дать оружие местному изменнику, ватажку взбунтовавшейся черни, какому-то Огнивку... Нельзя допустить этого. Шайку этого Огнивка следовало бы, панове, давно уничтожить... Я знаю, что на это есть мудрая и твердая воля пана великого коронного гетмана ясновельможного пана Радзивилла,— обратился уже к региментарям ротмистр, предупредив этим замечанием вспышку гнева у Радзивилла, который нервно постукивал пальцами по столу, недовольный, очевидно, тем, что кварцяный ротмистр осмелился укорять его,
...Сосредоточенные и молчаливые покинули региментари коронного гетмана, выслушав его приказы. У Радзивилла остался Ястрембский.
По его совету Радзивилл приказал привести к себе киевского полковника Антона Ждановича, которого держал заложником уже пятый месяц.
В случае нужды Радзивилл мог быть учтивым и услужливым до чрезвычайности, больше, чем любой благороднейший придворный кавалер и куртизан Сен-Жерменского дворца в Париже. Но обмануть Ждановича было не так легко.
Киевский полковник, желтый от долгого сидения и мрачных подземельях Шкловской крепости, пощипывал свои седоватые усы и внимательно слушал литовского гетмана.
Радзивилл говорил со Ждановичем как военный с военным. Ему крайне неприятно, что в Варшаве так неучтиво обошлись с паном Ждановичем. Будь на то его воля, он уже давно бы отпустил его с миром к его ясновельможности пану гетману Хмельницкому. Он но станет скрывать от полковника, что некоторые сенаторы, да и сам канцлер, намеревались лишить жизни гетманского посла, но он, коронный гетман литовский грудью встал на защиту его неприкосновенности. Разве такое слыхано? Занести руку на жизнь посла! На такие выходки способен только Станислав Потоцкий, но не он, Януш Радзивилл.
Жданович молча слушал литовского гетмана: видно, что-то переменилось к худшему для ляхов, если так любезно и сладко обходится с ним Януш Радзивилл, Киевский полковник почувствовал в словах Радзивилла именно ту слабость, которую враг хочет прикрыть ливнем ничего не стоящих слов.
Жданович расправил плечи, зевнул и начал попыхивать трубкой.
Наконец Радзивилл надменно сказал:
— Я отпускаю пана полковника на свой риск. Пан полковник может ехать в Чигирин. Прошу на словах передать ясновельможному гетману Хмельницкому, что я на него войной не иду. Когда Потоцкий шел походом на войско гетмана, я не дал ему ни одного своего жолнера. Прошу, чтобы пан гетман принял это во внимание. Я воюю не с гетманом, а с московитами. Московский царь пошел на нас войной, и я вынужден дать ему отпор. А что касается Украины, то пан полковник может нисколько не сомневаться в том, что я добрый друг народу вашему, слово чести!
Жданович усмехнулся. «Добрый друг! Как же! Разве не ты сжег Киев в пятьдесят первом году? Разве не ты обратил в развалины десятки сел и городов? Разве не ты приказал бить плетьми на Печерском майдане православных монахов, а младенцев православных топить в крестильных купелях?..»
— Полковник! — воскликнул Радзивилл, прижимая руки к сердцу. — Доверяю вам великую тайну: передайте ясновельможному пану Хмельницкому, что, если он отзовет отсюда свое войско, ему навсегда будет обеспечена поддержка короля шведского Карла-Густава. Смею вас заверить, это значит больше, чем московский царь и султан турецкий.
Радзивилл замолчал, пытаясь угадать, какое впечатление произвели на полковника Ждановича последние его слова. Но Жданович тоже молчал, только попыхивал трубкой. Густые клубы табачного дыма скрывали его лицо.
— Хорошо, пан коронный гетман,— сказал Жданович погодя,— но прошу вашу милость обо всем этом отписать в грамоте.
— Все отписано, кроме последнего,— сказал Радзивилл и пояснил поспешно: — Воля шведского короля стали мне известна, когда грамота была уже написана.
— Но, ваша милость, это можно дописать,— тихо возразил Жданович,
— Не в моем обычае, пан полковник, возвращаться к уже законченному делу,— учтиво улыбнулся Радзивилл.
Жданович пожал плечами.
— Когда я могу оставить Шклов?
— Хотелось бы, чтобы пан полковник был моим гостем, но я понимаю тоску папа полковника по родине…
Радзивилл искоса глянул на полковника, любуясь игрой алмазного перстня на своем пальце.
...В тот же вечер Антон Жданович покинул Шклов и в сопровождении своего слуги, казака Дениса Хомека, пустился в путь.
Януш Радзивилл был уверен, что слова его и грамота, переданные Хмельницкому, сделают свое дело. По совету Ястрембского он еще ранее послал такое же письмо и полковнику Золотаренку.
2
По всей Белой Руси, по литовским селам и городам читали прелестные письма царя Московского и универсалы гетмана Богдана Хмельницкого. Казалось, ветер с востока приносил на своих могучих крыльях эти желтые листы пергамента. В Минске, с паперти православного собора, давно уже закрытого по повелению коронного гетмана Радзивилла, чернец Авраамий читал универсал Хмельницкого кучке мужчин и женщин, которые беспокойно озирались, но все же слушали:
«... не жечь божии церкви, аки антихрист, иду с войском своим на Белую Русь, а вызволять вас, казаков и чернь, мещан и шляхту, которая от бога нашего не отступилась, из-под ярма ляшского, от насилия иезуитов, кои и издевательствах своих над вами, беззащитными, как волки хищные над овцами, меры не знают и всячески ругаются над вами, в крови вашей купаясь… Взгляните на нас, казаков и чернь, как мы панов-ляхов выгнали. Царь Московский, наш отец и покровитель, высокую руку нам простер и стал на защиту нашу, дабы неправду и кривду искоренить на наших православных землях...»
— Истина!
— Господи, святая правда!
— Скорей бы приходили сюда!
— Навстречу им нужно выходить!
...А в Мстиславе, под самым носом у кварцяного войска, кузнец Якуб Загоруйко, не получив плату за новые рессоры, приделанные к карете пана коменданта замка, кричал:
— Погодите, придет царь Московский, придут стрельцы, они вам зальют сала за шкуру, покажут, где раки зимуют...
Кузнеца Загоруйко схватили жолнеры, повели в каменицу на допрос. Пытали, стараясь выведать, откуда и почему такие воровские слова говорил, кто научил его, кто однодумец...
Кузнец Якуб Загоруйко плевал кровью и отвечал:
— Не замордуете, весь народ все одно не уничтожите. А московские люди придут сюда, увидите! Отзовутся вам мои муки, проды!
Пан польный гетман Винцент Корвин-Гопсевский приказал отрубить кузнецу руки и ноги и выставить его на площади перед костелом, цеховых работных людей бить палками у позорного столба, каждому дать по сто палок, чтобы прочим неповадно было такие воровские слова говорить про панов-ляхов.
В Полоцке мещане и цеховые люди взорвали пороховой погреб, связали кварцяиых жолнеров и полковников, кинули их в подземелье замка, а ворота открыли русскому войску.
На полоцких православных церквах впервые за двадцать лет зазвонили колокола.
В Рославле какие-то неведомые люди сожгли дворец польного гетмана литовского, пытались пустить красного петуха под крыши монастыря. Жолнерам поймать никого не удалось, но каждого десятого православного мещанина казнили смертью.
У Михася Огнивка уже не сто и не двести воинов, а добрых семь сотен. Все верхами, у всех сабли, много мушкетов. Жаль, пушек нет. Но не теряли надежды — будут и пушки, И до Огнивка и его воинов долетали прелестные письма и универсалы. Сердца полнились радостью. Вот оно наконец!